Мираниса – Именем царя, знаменем царицы (страница 3)

– Неправильно. Настолько знатных не было никогда, – спокойно произнесла Марина. Следом лицо её озарила тревога. – Он пришёл за гамзой. Стало быть, потребно показать ему, что у меня она есть.

– А зачем князю деньги?

Мнишек, устало вздохнув, поглядела на себя в зеркало. Атласное платье с низким лифом показалось ей непростительно простым, а потому она достала из старого сундука пелерину с золотой оборкой и накинула на плечи. Когда-то та принадлежала матери. И на мгновение Марине почудилось, что вместе с накидкой она накинула на себя её обманчиво благочестивый образ ворогуши[25]. Она улыбнулась сама себе, а затем покосилась на служанку.

– Что смотришь? Бери ленты с потиром и возвращайся.

Агнешка надула губы, но всё-таки послушалась. Тогда Марина взяла брошь Юрия и, подойдя к окну, вняла голосам в саду.

Воздух стоял влажный. Лениво ворочались облака у зенита. Смеркалось густой синевой, что тянулась с лесистого кряжа и уверенно гнездилась над погостом. Его очертания отчётливо проглядывались через поля. Безупречные тени фимиамом кружили над могилами, зловеще скребли крест над церквушкой. Им подпевали зернистые блики у заводи. Опасливо пахло покоем.

Марина вдруг поняла, что её больше не крутит в чреслах. Да и не страшны оказались перемены. Хуже будет, аже[26]их не окажется. Вино из заговорённого ворожбой потира начало действовать, и захмелевшая Мнишек горделиво улыбнулась восходящему месяцу. Во что бы то ни стало, ей придётся сбежать из этих гиблых земель. Неважно, что гости явились не за сватовством. Кто-то из них непременно уйдёт с ведьмой в жёнах.

– Зачем мне князь, если можно заполучить царя? – шепнула Марина и поспешила во двор к отцу.

Поддатый воевода стоял во главе накрытого стола у альтанки. Рядом мирно сидели князь Вишневецкий и престарелый монашек. Все трое пили. Вокруг них клубами густился зловещий перешепот. Отцовское лицо, набрякшее и румяное, как у борова, плыло в отёках. Маленькие глазёнки неустанно двигались взад-вперёд, да и сам он временами принимался расшаркиваться перед князем, будто легавая после охоты.

Марина ещё у парадной заметила, что батюшка нарядился не хуже её самой: сюртук с вензелями, оборки на рукавах. Значит, она была права. Неясной природы сострадание вдруг тронуло сердце дочери, и она сильнее сжала бутоньерку. Не должна была эта встреча для батюшки закончиться плохо – не могла того позволить Марина. Нестерпимо больно оказалось наблюдать за раболепными стараниями отца. Цель у них могла оказаться общей.

– Поросёночек, – нежно шепнула Марина, а следом, уложив волосы на плечи, направилась к гостям.

Первым её заметил князь. Он неуклюже поднялся на ноги и схватил лафитник, улыбаясь Мнишек через весь двор. За ним лениво встал и духовник. За их взорами последовал Юрий и обернулся.

Марина улыбнулась – кротко и нежно. На столе она углядела скромные гостинцы и лишь один штоф. Но даже от такой скудной пищи у неё закружило в брюхе, после чего в потугах вновь затянуло чресла. Она стиснула зубы, приближаясь к столу. В полутьме не таким рассеянным ей показался Вишневецкий. Однако сие заключение тотчас обессмыслилось, когда тот горделиво поднял рюмку и махнул рукой в её сторону, отчего водка расплескалась во все стороны и даже маленько брызнула на монашка.

Марина в недоумении замерла, и – будто по знаку – на неё напустился опомнившийся отец. Он стремительно шагнул к ней и схватил за рукав, дёрнув в сторону от стола.

– Не понимаю, – пролепетала Мнишек. – А где же другой чернец?

– Ты вскую[27]сюда высунулась, дура?

– Батюшка, не серчай, – ласково ответила Марина и уложила ладони отцу на грудки. Персты её слегка дрожали и всё же старательно продевали бутоньерку в петлицу на вороте. – Сам же велел спускаться, когда соберусь.

– В обедне! – прорычал Юрий. – Не здесь же! Ты что вообще делаешь…

С этими словами он схватил дочь за руки, а следом сорвал брошь. Марина замерла на мгновение, но тут же бросилась к ногам отцовским, погрузив пальцы в рыхлую землю. Украшение исчезло, будто кануло в густую, как дёготь, тьму. Зря Марина свечи зажигала и воск на бутоньерку тратила!

Позади донёсся залихватский вопль князя:

– Пан Мнишек, ведите сюда свою дочь! Мы её даже не разглядели.

Юрий схватил Марину за плечо и потянул вверх, отчего она неуклюже закачалась. Волосы у неё растрепались, налегли на лицо, но батюшка с силой скрутил несколько прядей на кулак.

– Почему патлы не убрала? Они слишком короткие, – тихонько проскрежетал папенька. – Гости подумают всякое. Убери их. И сама убирайся.

С этими словами он деловито развернулся на каблуках и вновь направился к столу. Марина услышала, как отцовский голос объявил мужам, что дочурка будет ждать всех в обедне, когда подадут ужин.

Бросив украдкой взгляд под ноги, Мнишек сжала кулаки и послушно на цыпочках направилась в дом. Прежняя жалость уступила новой злобе, Марина даже захлебнулась ею. В груди всё пылало и жгло, нестерпимо хотелось поколотить, сломать, разрушить. Персты её потянулись к волосам, едва доходящим до лопаток, но тут же стиснулись в кулак. А ведь маменька всегда распускала волосы, косы никогда не плела. И Марине в детстве запрещала.

"Косы стягивают твою волю, – вспомнила она знаковые слова. – А для ворожбы нет ничего важнее той".

Марине вспомнились свои волосы, которыми она обладала когда-то – длинные, как грива, и чёрные, как ночь. Но блаженная мистерия длилась недолго. Тотчас в нос ударил запах гари, и перед взором всплыло подёрнутое дымкой лицо ксёндза. Грудь Мнишек стеснилась, отчаяние протолкнуло к языку желчь. Вспомнились другие слова – отцовские. Ежели он не сбагрит Марину через три года после того, как принял обратно, то снова отдаст в монастырь.

Внезапно домашние стены сделались сутулыми и тесными, они кольцом замкнулись вокруг Марины. Углы сбивчиво принялись поглощать свет, пока кулуар не утонул во мраке. Невыносимо вдруг стало разить потом и зловонным аббатским дыханием, аж не вздохнуть. Мнишек замерла, стоило ей услышать скрип.

Впереди медленно вылепилась дверь. А когда та открылась, то Марина обнаружила горящий погост. Прямо напротив огнища замерла фигура в рясе. Лица было не разглядеть, зато голос довелось отличить:

– Ты придёшь ко мне.

Всклокоченная Марина с трудом перевела дух. Шагнуть вперёд она не смела. Куда угодно, но только не в монастырь. Только не к настоятелю. Девичьи уста дрогнули. Мнишек опустила голову на грудь и посмотрела на церковь исподлобья. А желчь текла всё выше и выше – залила ей рот, начала течь из носа и ушей, заполонила очи. Этими самыми очами Марина ненавистно поглядела на ксёндза и улыбнулась.

Голос повторил:

– Ты придёшь ко мне.

Затем снова, но уже глубже:

– Ты придёшь ко мне.

Голос стал ещё ниже:

– Придёшь. Придёшь ко мне.

Марина моргнула разок-другой, и тьма вокруг рассеялась. По бокам вновь озарились пламенеющие фитили, стены выросли ввысь. Она поняла, что слышала чей-то ропот, но голос тот не принадлежал приору. Шёпот разносился за ближайшей дверью, из обедни.

Мнишек подняла полы юбки и шагнула на носках к проёму. Она уже было толкнула дверь, как вдруг сзади её окликнул юный стольник с повязкой на руке.

– Сударыня, не следует вам входить туда.

Марина обернулась. Голос за дверью умолк.

– Почему это?

– Там овый[28]духовник молитву читает.

– В этой комнате греха? Неужели вы не могли уделить ему другую?

– Он сам распорядился, как только мы накрыли. Потому-то ваш батюшка с другими гостями вышли во двор.

Марина вновь покосилась на дверь.

– И долго он так?

– Минут десять. Велите подавать на стол?

– Обожди минуту, – шепнула хозяйка.

Прогнав стольника, она сама простояла недвижно с минуту. Могло показаться, будто она решалась войти, но на деле Марина старательно усыпляла бдительность пришлого.

Вообразите, что когда Мнишек неожиданно ворвалась в обедню, то обнаружила, как чернец, приложив персты к одной из ложек, что-то шепнул, но тут же стушевался и отпрянул, завидев хозяйскую дочурку в дверях. Лицо его сделалось бледнее обычного, и угрозой брови скрестились над носом. Марина поначалу сама испугалась, обнаружив гостя прямо над батюшкиным местом. Но следом она себя одёрнула и смущённо улыбнулась монаху.

– Прошу меня простить, – пролепетала она. – Папенька мой велел ждать гостей в обедне.

– По мне, так вы прекрасно слышали предупреждение стольника, что я здесь читаю молитву.

– Слышала. – Марина кивнула. – А потому взяла на себя смелость убедиться, что у вас всё в порядке.

Лицо инока смягчилось. Он сложил руки за спиной и шагнул навстречу к Марине. Держался гость внушительно. Однако в усталом лице и едва заметно сжатых манерах Мнишек подглядела тяжёлые годы и море невзгод, которые пришлось пережить пришлому. Вероятно даже и то, что выглядел он старше, чем пережил в действительности.

Марина смиренно опустила глаза долу и протянула гостю руку – разумеется, для разыгранного спектакля. Гость, завидев белоснежную длань, шагнул вперёд, но в нескольких пядях вдруг остановился. Пугающе ясные глаза его упали на ожерелье Марины, и нерешительность омрачила их густую лазурь.

Мнишек с трудом подавила желание оскалиться. Ворожей, значит. Такой же, как и она. Учуял ведовство. Монашку в жизни не унюхать подобное. Марина решительнее протянула ему руку, и чернец[29], бросив на неё сметливый взгляд, нежно ту принял в свою огрубелую и, покорно склонившись, прижался сухими губами к нежной коже.