Мираниса – Именем царя, знаменем царицы (страница 1)
Мираниса
Именем царя, знаменем царицы
I
Дрожащие персты[1]Марии Фёдоровны сжимали чётки с малахитовым крестом. Бусины из ясписа тяжело ворочались меж костяшек, временами издавая звонкую трескотню. В хмарный полдень воздух сделался зябким, сквозь туман отчётливо доносились ребяческие возгласы. Мария следила за вертлявым силуэтом сына через высокое окно в горнице.
Она бесшумно шевелила губами, молилась. Краем глаза заметила силуэт тучного бургомистра, что во главе всей столичной депутации пристально следил за Дмитрием. В вязкой мгле затаилось зло, это ясно ощущали все присутствующие: и мать царевича, и бояре, и земской староста, и даже дьякон Михаил, затаившийся в маленькой ските на краю двора. Никто не отрывал взгляда от царевича, что беспечно носился по прогалине.
За спиной Марии Фёдоровны скрежетом разнеслось хриплое дыхание. Дощатый пол поскребли чем-то тяжёлым, будто копытом. Из темноты выплыла косматая и поганая[2]морда, а на ней – выпученное, словно виноград, око. Морда раскрылась бутоном и напустила на бледные ланиты[3]Марии смрад.
– С тебя недоимка[4], княжна, – прорычала морда у виска Марии.
Мария вздрогнула. На глаза её невольно напустились слёзы.
– Ты пришёл слишком рано.
– Давеча ты, когда плела с волхвами ков[5], о часах меня не уговаривала. Время мне чуждо.
– Я делала это не из прихоти, – всхлипнула Мария. Десница её сильнее сжала крест.
– Все так говорят,– протянула морда. – Поветрие[6]такое. Таким промышлял твой супруг и царевич Иван; тем же плетут и побеги Годуновы, как и тот, что престол алкал пуще твоего.
Позади нечто топнуло по дощатому полу копытом, и морда прильнула к Марии совсем близко. Она ощутила плечом его волотки поверху плеча и сильнее вздрогнула от отвращения.
– Я смогу вернуть его?
– Сможешь, – прохрипела морда. – А что отдашь мне, княжна? Дмитрия отдашь?
Нагая содрогнулась в потугах. Медленно голова её скатилась на впалую грудь, щёки сильнее зардели от слёз.
– Забирай его. Вон, во дворе. С крестом на груди.
Морда истово хрюкнула и топнула копытом. Да так сильно, что балки под мезонином затряслись, и кучно рухнул с дранки снег. Мария зажмурилась и прижала крест к губам. Утробно заурчала морда, всклокоченные тени вокруг пуще заострились.
– Так приведи мне Дмитрия. Настоящего приведи! Из той маленькой скиты вели дьякону вести ко мне.
Мария Фёдоровна в ужасе распахнула глаза. Сквозь изморозь на стекле она заметила, что никто не видел зла за её спиной. Все по-прежнему пристально следили за дитятком во дворе. Тогда она предприняла попытку обернуться, но тут же помертвела лицом и уронила руки вдоль тела. Пальцы её, точно надломленные, выронили чётки на пол. Яспис треснул под натиском копыта.
– А, Нагая! – завопила морда. – Одурачить меня вздумала, аки[7]козла на репище[8]? Думала, я не узнаю?
Мария хотела упасть на колени, но длинные когти, стиснув ей плечо, не позволили.
– Пощади, молю!
– Не нужна тебе пощада! – зарычала морда. – Тебе нужен престол, и ты его получишь!
– А Дмитрий? Не тронь его душонку юную, молю тебя, как Господа никогда не молила, – пролепетала Нагая.
Морда выронила княжну на пол. Та поначалу распласталась на полу, но затем пуще скривилась в потугах.
– Слишком многие передали векселя мне, да все они подписаны его душой. Но только за твои ошибки царевич сторгуется со мной за свою. И сам же принесёт тебе престол. На сем проклинаю тебя, Нагая! И не принесёт корона ни тебе, ни Дмитрию ничего, кроме мук адовых.
– А сынишка мой?! Сынишка! – завопила Мария, решившись поднять взор.
Волоски на морде вдруг удлинились бурьяном в тени. Единственный глаз с треском выкатился и затерялся средь бусин из ясписа. На половицах остались царапины, но грузное копыто исчезло. Зло испарилось.
Тогда Мария, то и дело потирая лицо и судорожно вздыхая, поднялась, наконец, на ноги и подошла к окну. А когда прижалась лбом к заледенелой тонкой слюде, завопила от ужаса.
***
Кости у Марины скручивало, особенно в тазу. Когда она задрала подол, то обнаружила, как стегно[9]окрасилось кровью, что лила непринуждённо и упрямо одновременно, мазалась сгустками тёмно-красными и липла к белоснежной коже алыми лоскутами. Камеристка принесла ей последнюю чистую марлю всего лишь полчаса назад, да и та уже вся перепачкалась.
Потому-то Марина и не выходила из своей комнаты. Боль сжимала в тисках её живот, стягивала бёдра и хребет, но Мнишек не собиралась опускаться на пятки. И пусть дотоле такой боли она не испытывала, но знала наверняка: покуда ворожба держала её на носках, зла бояться не стоило. Почти не стоило.
Марина замерла посреди покоев. Затем побрела от двустворчатых дверей к широкой кровати с балдахином, покрутилась вокруг письменного стола и вновь неуклюже зашагала к окну. Её комната была большой, больше всех в наделе, однако даже гостевая лачуга для обнищавшей шляхты[10], что стекалась в урожай со всех концов унии[11], оказалась обставлена лучше хозяйской. На подсвечниках местами догорали огарки, от тонких перин разило сыростью, а на потолке соцветием проросла плесень. Зато здесь Марина могла укрыться от нерадивого отца. А это она ценила выше любой роскоши. Схватившись за края столешницы, Марина натужно простонала, но неожиданно замерла. Будто лезвием, по коже прокатилась струя крови, а следом и пальцы ног захлюпали в крови. Мнишек поморщилась.
Дверь в комнату толкнули, и в проёме показалась малорослая камеристка с раскинутыми руками. Сдалека она походила на девочку лет десяти. Да и вблизи тоже: узкие, несформировавшиеся бёдра, вдавшаяся грудь. Лицо её, по-детски одутловатое в щеках, но с широким подбородком, было обрамлено рыжими косами. Короткими пальцами она крепко удерживала простыню.
– Сударыня, нет больше ветошей. Вот, возьмите простынь!
– Ты кровь от них вовек не отстираешь. Такую потом ни папеньке, ни гостям, ни в особенности мне не постелешь.
– Так это моя! – пролепетала Агнешка.
– Тем более! – пожурила Марина служанку. – И без того с тобой неприлично близки.
– Отчего же у вас так тяжко в этом месяце, милая моя? – с горечью заметила камеристка. – Опять батюшка ваш учинил чего злого? Покажите-ка мне крестец[12].
– Нет! – встрепенулась Марина. – Нет, ничего такого. Просто…
Камеристка выпрямилась, опустив взгляд долу.
– Что же с вами?
Мнишек не нашлась с ответом. Её крутило, плющило, гнуло во все стороны и внутрь разом, но не только в чреслах, а где-то в груди. Это было недоброе чувство, а в подобном Марина разбиралась наверняка. Ещё на зареве ворожбой она узнала причину.
Кто.
Причиной был кто. Это же подтвердил куда более обычного разговорчивый отец, от которого разило притворной сусальностью[13]. А во лжи Марина разбиралась ничуть не хуже опасного предзнаменования: от обманщика всегда разило невыносимой сладостью. Запах словно зенью[14]заполнял рот, отчего Марине казалось, будто она проглотила прогорклую карамель или древесную смолу. Горечь держалась до следующего дня.
Однако вороньи кости и кровь не дали ответа, с каким именно намерением явится зло в родное узилище. Немного думая, Марина сошлась со следующим: Юрий, нерадивый папаша, решился-таки отдать дочь в услужение князю Вишневецкому, который со свитой стряпчих и целой гурьбой духовников собрался навестить имение Мнишека. Очередной князь, что за стягами и золочённым хитоном прятал похоть и вероломство – притом вместе. Вот только от прочих подобных Марина таких болей не испытывала.
Так что же случилось на сей раз?
Всё крылось в самой госпоже. Ибо этой осенью она твёрдо решила покинуть родной каземат[15], который принято было называть домом. Да и с князем шутки могли закончиться плохо. Это не шляхтские прихлебалы и воеводы, кои тёрлись к призрачным денежкам папеньки – такие женихи, как правило, отвращались едва живыми – от ведьмовской порчи, которую насылала сама Марина. Страдающие благодетелями уносили с собой хворь полегче. Но так и выходило, что Юрий от греха своего никак избавиться не мог, а потому истязал дочурку всё более изощрёнными способами. Пришла пора положить тому конец.
– Неужели вы-таки пойдёте в жёны князю? – с любопытством спросила камеристка, протирая господские ноги. – Говорят, он недурен собой. Ну, присаживайтесь.
– Меня его рожа мало волнует, – молвила Марина, усаживаясь на табурет.
– Батюшки, вы как скажете, конечно! – Катька развернула простынь. – И то верно. Не помер бы, как другие.
– Плох тот царевич, что путь до нас осилить не может. К чему мне слабак? Да только вот… – Мнишек задумалась, подбоченившись. – Дурно мне, Агнешка. Мутит сильнее обычного.
– Это от волнения. И голода.
– То измором берёт папенька, то откармливает, аки свинью…
– Это дабы вы хорошенькая были при гостях-то. Вон, какое вам красивое платье привёз. Чтобы персти у вас полные были, румяные.
– Аки свинью на убой.
Марина побледнела и зажмурилась, когда боль резким порывом толкнула в чресла. Кулаки невольно сжали простыни. Камеристка замерла, вскинув голову. Присев у ног госпожи, она положила руки ей на колени.
– Милая моя, а может, князь-то и окажется вашим спасением? Это не вояка какой иль зазнавшийся сын старосты. Вот вы у него богато смотрение и найдёте!
– Агнешка, – простонала Марина и схватила девушку за плечи. – Агнешенька, не понять тебе! Что-то злое несёт этот Вишневецкий. Подлость какую или ещё чего похуже.