Миранда Блейн – Хрупкая тайна (страница 2)

Его. Тут. Нет.

Здесь безопасно.

– Кэнди, ты спускаешься? – раздается будничный голос отца.

Он звучит нормально. С ним все хорошо. Никто из них не пострадал.

– Да, – я провожу ладонью по лбу, стирая капли холодного пота, и начинаю двигаться вниз.

Ногтями впиваюсь в ладонь, заставляя разум не уходить в те уголки, которые не могу контролировать. Если надавить сильнее – так, чтобы повредить кожный покров, – боль выместит страх.

– Доброе утро, – натянуто проговариваю и сажусь за стол.

Родители напряженно переглядываются, и мама первая подходит ко мне. Она осторожно целует меня в лоб и ставит тарелку с завтраком на стол. Живот сводит от аппетитного запаха, который лишь провоцирует тошноту.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – опускаю глаза вниз, сосредотачивая взгляд на тосте с арахисовым маслом.

– А если отвечать честно? – мама слегка поглаживает мое плечо, не отстраняясь.

Я задерживаю дыхание и качаю головой, не зная, что ответить. Если соврать, они примут мой ответ и не станут настаивать, но позже ночью из комнаты родителей снова начнут раздаваться всхлипы мамы; впрочем, если скажу правду, исход будет таким же.

Мне страшно возвращаться. Мой пульс ускоряется всякий раз, как я представляю, что сижу в классе, а стрелка часов отбивает девять часов утра.

– Гвен… – отец зовет маму к себе, и они вместе садятся напротив меня. – Кэнди, мы с мамой хотели сказать, что гордимся твоим решением пойти в университет.

Не моим.

Это было решение психотерапевта, который каждую нашу встречу говорил о важности двигаться дальше. Я перестала заниматься с ним еще год назад, но совет поступить в университет сохранила. Я бы с удовольствием оставалась на домашнем обучении, если бы не напоминание о Ханне.

Она мечтала, что мы вместе войдем в здание Университета Лиги Плюща. Мы задумались о поступлении в Брукфилд, еще когда нам обеим не было и одиннадцати. Моя мама училась там вместе с отцом, поэтому все детство Ханна и я провели за рассказами о студенческой жизни, которые отложились на подкорке сознания. Мы даже попросили наших родителей купить нам толстовки с логотипом Брукфилдского университета. У моей кровати стоит фотография с нами одиннадцатилетними на его фоне. Как напоминание, почему я это делаю. Ради кого иду в университет.

– Ты знаешь… – мама умолкает на несколько секунд, прежде чем снова начать. – Мы с папой ведь учились в Брукфилде. Там безопасно. Правда. Ни одного случая…

– Я поняла, – перебиваю ее.

– Кэнди, если ты не готова возвращаться, тогда не стоит идти, – голос отца становится мягким. – Мы не против, чтобы ты продолжала домашнее обучение. Это твое решение.

В их словах нет лжи. Родители всегда уважали мои решения, давали право выбора во всем, и я благодарна им, что никогда не ощущала на себе давления. Возможно, только их безусловная поддержка и принятие моего молчания помогают мне держаться на плаву.

– Все нормально, ладно? – тихо отвечаю, снова проводя рукой по лбу. – Я просто слегка нервничаю перед первым днем.

– Нервничать нормально, Кэнди. Твоя мама сгрызла все ногти, пока мы добирались до университета в первый день.

На моем лице появляется едва заметная улыбка от слов папы. Гвеннет Митчелл, моя мама, – самая яркая и уверенная в себе женщина, которую я когда-либо встречала. И рассказы папы о ее волнении кажутся выдумкой.

– Да, а твой отец чуть не поседел, потому что думал, что любой стресс для беременной женщины смертелен, – смеется она.

Я на мгновение встречаюсь с ними взглядом и снова отвожу его к еде. Они пытаются вести себя со мной как раньше, разговаривают ни о чем, спорят и смеются. Но жуткий след страха и смерти витает в каждом уголке дома. И его не убрать отсюда чистящими средствами.

Мы все пытаемся избавиться от ужасных воспоминаний, но всякий раз, глядя друг другу в глаза, все, что мы видим, – это отражение собственной боли.

– По статистике, Гвен… – но тут мама прерывает отца, прикладывая палец к его губам.

Папа по образованию экономист, который с первого взгляда представляет собой идеального работника на Уолл-Стрит: дорогой черный костюм, ухоженный вид и желание работать сутками. А мама – взбалмошная художница, которая скорее сожжет свою студию, чем позволит кому-то управлять ей. И иногда их взаимодействия похожи на попытку огня поджечь воду. Внешность родителей – еще одно подтверждение тому, что противоположности притягиваются. Смоляные черные волосы отца, уже не вьющиеся из-за короткой стрижки, всегда поджатые губы и строгий взгляд, соответствующий костюму-двойке, против длинных золотистых волос матери, сверкающих ярче солнца, нахальной ухмылки при продаже очередной картины и светло-зеленых радужек с веселым блеском.

– Энди еще не встал? – спрашиваю я, отодвигая от себя нетронутую еду. – Мне скоро выходить.

Моему брату – пять с половиной; это единственный друг – помимо кота, – который у меня есть. Я люблю проводить время с ним в основном по причине того, что мне становится спокойно. Эндрю на мгновение заставляет крики в голове затихнуть.

– Нет, – качает головой отец. – Мы вчера поймали его за планшетом, который он забрал из нашей комнаты и сидел в нем до трех часов ночи.

– От него ничего невозможно спрятать, – отчаянно вздыхает мама. – Каждый раз он пробирается к нам и находит то, что ему нужно.

Я была другим ребенком, совсем не похожим на Энди, и спокойствие от осознания этого факта разливается по телу приятным покалыванием. Он взял внешность моей матери, в то время как я – копия отца. Энди – самый громкий и уверенный в себе ребенок, которого только можно встретить, а я – замкнутая и вздрагивающая от каждого шороха. Его улыбка мягкая и согревающая, моя же – искусственная. За свою пока недолгую жизнь он уже успел собрать компанию друзей численностью до двадцати человек… А у меня есть только он и кот.

И я чувствую себя спокойней, перечисляя каждую черту в Энди, которая антонимична моей. Мне кажется, что быть мной – катастрофа.

– Ладно, – киваю и встаю. – Я пойду. Джереми должен подъехать с минуты на минуту.

Стараюсь не показывать им свою взволнованность от предстоящей встречи с бывшим другом. Он живет напротив нас, и неделю назад мама попросила его подвозить меня, если ему будет не сложно. Когда она рассказала мне об их разговоре, я была уверена, что услышу ее сожаления из-за его отказа.

Но Джереми согласился.

Мы давно не разговаривали с ним. Если не считать вежливых фраз, брошенных при встрече, мы не разговаривали со дня ее смерти.

Мама подбегает ко мне, как только я успеваю пройти несколько метров, и обнимает. Какая-то странная привычка, выработанная за эти годы. Родители прощаются со мной, сами того не осознавая. Они вцепляются в мое тело, чтобы ощущение кожи на подушечках пальцев оставалось еще долго после ухода, проходятся долгим и изучающим взглядом, запоминая каждую деталь, которую нельзя разглядеть после в фотографиях.

Родители стараются запомнить меня живой.

– Напиши, как доедешь, – мама отстраняется первой и уводит взгляд к папе. – И передавай Джереми и Гаррету привет. Будь рядом с ними, Кэнди.

Я киваю, машу рукой папе на прощание – и наконец выхожу из дома.

Свежий предосенний воздух заставляет на мгновение сжаться. Солнечные лучи мягким прикосновением греют кожу. Я достаю из рюкзака телефон и в ожидании машины оглядываюсь по сторонам.

Наш дом находится в Куинсе, в сорока минутах от центра Нью-Йорка. Родители сделали осознанный выбор, когда купили его здесь. Тут спокойно. У каждого дома собственная маленькая территория, и никто из рядом живущих не устраивает вечеринки по выходным. Наверное, если так судить, наш район предназначен для обеспеченных семей, нуждающихся в передышке от шумного мегаполиса.

– Том! – зову кота, шагая в сторону шевелящегося около забора куста. – Иди ко мне.

Рыжий комок шерсти выпрыгивает, как только слышит мой голос, и подбегает к ногам, ласково тычась мокрым носиком.

– Привет, – поднимаю на руки кота, прижимая к себе. – Ты со вчерашнего дня не появлялся дома.

Я разговариваю с ним постоянно. Наверное, чаще, чем с людьми. У него нет возможности отвечать, и это успокаивает, ведь так я могу представлять, что он на моей стороне.

Том утыкается мордочкой мне в шею, когтями вцепляясь в кожу для поддержки.

– Я тоже скучала, Том.

Он единственный, с кем я хочу разговаривать. Родители Ханны отдали мне его через полгода после ее смерти. И с того дня, как он оказался у меня в комнате, я не могла представить жизнь без него. Том ведь – кот Ханны, а значит, в нем всегда будет храниться частичка моей лучшей подруги.

– Тебе пора домой, – я отодвигаю от него лицо, потому что он старательно вылизывает меня. – А мне нужно идти.

Но он не уходит, продолжая цепляться. Том – не любитель сидеть дома: ему по душе гулять в саду, гонять соседских собак и бегать по чужим территориям. И все же он всегда возвращается ко мне.

– Мне страшно, Том, – шепчу, признаваясь только ему. – Я боюсь сделать это снова.

Мне страшно делать это без нее.

Люди часто говорят о совместимости. Так вот, Ханна была не просто заголовком в очередной статье про родственные души. Она – большая часть меня самой. Нам не нужно было разговаривать, чтобы понимать друг друга.

Со смертью подруги меня будто бы поделили пополам, забрав одну часть, а вместо кожи оставив кровавые куски, не затягивающиеся вот уже на протяжении пяти лет.