Мира Володина – Проект Веры. Я о нем ни за что, я о нем никогда (страница 4)

Он помолчал. Потом сказал тихо:

— Ты какая-то... не такая в последнее время.

Сердце пропустило удар.

— Какая?

— Не знаю. Отстраненная.

Она ждала. Сейчас. Сейчас он спросит. Сейчас увидит.

Но он вздохнул, поцеловал ее в плечо — дежурно, как ставят галочку — и сказал:

— Отдохни завтра. У тебя просто усталость.

И ушел в спальню.

Вера стояла, сжимая губку для посуды. Посмотрела на свое отражение в черном окне. Там стояла женщина в черном платье. Уставшая. С идеальной укладкой, которая уже начала распадаться.

— Генеральный директор по быту, — сказала она вслух. — С правом подписи на чеках и без права голоса.

Из гостиной донесся звук — Полина сползла с дивана, уронив пульт.

— Мам, я пить хочу.

Вера налила воды, отнесла дочь в кровать.

— Мам, а почему ты не ложишься?

— Потому что нужно убрать на кухне. И проверить уроки Коли.

— А почему Папа не помогает?

Вера замерла.

— Папа работает, — сказала она. — Он устает.

— А ты?

— А я... — Вера улыбнулась. Улыбка вышла резиновой. — Я — мама. Мамы не устают. По крайней мере, так принято считать.

Полина прищурилась.

— Это глупость какая-то.

— Возможно.

— Тогда зачем ты так говоришь?

Вера посмотрела на дочь.

«Зачем, Вера? Зачем ты транслируешь ей то, во что сама не веришь? Зачем учишь ее быть удобной?»

— Ты права, — сказала Вера. — Это глупость. И я больше не буду так говорить.

Она поцеловала дочь в лоб, выключила свет.

Вера легла уже в два часа ночи.

Андрей спал. Телевизор выключился автоматически. В тишине было слышно, как работает холодильник — ровно, монотонно, как будто он единственный в этом доме имел право на усталость.

Она лежала на спине и смотрела в потолок.

Белый. Ровный. Молчаливый.

Ей было тридцать восемь. Семнадцать лет брака. Трое детей. Дом. Машина. Дача. Счет в банке, который она могла тратить только на семью, потому что «твои художественные штучки, дорогая, это не бизнес».

Она не помнила, когда в последний раз брала в руки карандаш. Не для раскрасок, не для открыток в школу. А для себя.

Она повернула голову к зеркалу. В лунном свете ее отражение было бледным, уставшим, но живым.

— Я еще здесь, — прошептала она. — Я еще не умерла. Я просто стала несущей стеной. А несущие стены, знаешь, имеют свойство однажды рушиться. И тогда весь дом летит к чертям.

Андрей заворочался во сне. Пробормотал что-то невнятное.

Вера закрыла глаза.

Но сон не пришел.

Вместо него пришла память.

Она вспомнила себя двенадцать лет назад.

Двадцать шесть лет. Соня — трехлетний карапуз с бантами, который только начала говорить. Вера работала в небольшом архитектурном бюро. Не звезда, не главный архитектор — просто проектировщица, которая приходила в офис к девяти, забирала Соню из сада в пять, а ночью доделывала чертежи.

Она была счастлива.

Не той глупой счастьем первой любви. А другим — глубоким, усталым, настоящим. Счастьем человека, который делает то, для чего рожден.

Андрей тогда был другим.

Он еще не стал партнером в инвестиционной компании. Он был просто Андреем — амбициозным, но не жестоким. Он приходил с работы, забирал у нее Соню, говорил: «Иди рисуй, я сам».

Он приносил ей кофе в кабинет. Он смотрел на ее чертежи и хотя бы делал вид, что понимает. Он говорил: «У тебя талант. Ты построишь когда-нибудь дом. Настоящий. Наш».

Они гуляли по воскресеньям. Втроем. Он держал ее за руку. Он целовал ее при людях. Не стеснялся.

Она думала: «Я все сделала правильно. Я выбрала не просто мужа. Я выбрала друга».

Потом родился Коля.

Андрей хотел наследника. Он не говорил этого вслух — он просто стал холоднее, когда узнал, что второй ребенок — снова девочка. Вера видела тень разочарования на его лице. Он быстро спрятал ее за улыбкой, но Вера запомнила.

Коля родился мальчиком. Андрей ликовал.

Когда Коле исполнилось полгода, Вера сказала:

— Я хочу выйти на работу.

Андрей сидел за ужином. Не поднял головы.

— Зачем?

— Затем, что я архитектор. Я не хочу потерять квалификацию.

— Ты мать двоих детей. Твоя квалификация — это они.

Она хотела спорить. Но он сказал: «Ты нужна детям. Ты нужна мне. Я приношу деньги. Твое дело — дом».

Она не пошла на работу.

Это была первая трещина, которую она заметила. Но не придала значения.

Потом были другие. Мелочи. Он перестал спрашивать ее мнение. Потом — задержки. Потом — обесценивание. Потом — газлайтинг. Потом — изоляция.

Она не понимала тогда, что это называется абьюзом. Не кулачным. Тихим. Разрешенным обществом. Законным.

Сейчас она лежала в темноте и смотрела на спящего мужа.