Mira Vane – Токийское имение (страница 1)
Mira Vane
Токийское имение
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Глава 1. Возвращение в Токио
Поезд Токайдо-синкансэн несся сквозь вечерний туман, рассекая пространство между Осакой и Токио со скоростью, от которой за окном сливались в единый пестрый поток огни пригородных станций, рисовые поля и силуэты фабрик. Юкико Танака сидела у окна, прижимая лбом прохладное стекло, и смотрела на проносящийся мимо мир, который казался ей чужим и далеким, хотя именно в этом мире она провела первые семнадцать лет своей жизни.
Ей было двадцать семь. Последние десять лет она провела в Осаке, где после университета устроилась работать реставратором в маленькой частной галерее, специализирующейся на традиционной японской живописи. Работа была тихой, кропотливой, требующей бесконечного терпения и тонкого чувства цвета. Юкико любила эту работу именно за то, что она не требовала от нее быть кем-то, кем она не была. Не требовала носить маски, улыбаться нужным людям, произносить нужные слова. В галерее она была просто Юкико, девушкой с тонкими пальцами и спокойным взглядом, которая умела возвращать к жизни вещи, казавшиеся навсегда утраченными.
Письмо от тётушки пришло три недели назад. Аккуратный белый конверт с тисненым золотом гербом семьи Танака, написанный от руки безупречным почерком, которому Ханаэ Танака обучалась в девичьей школе для благородных семей в годы, когда такие школы еще существовали. Письмо было кратким и несколько суховатым, в стиле тётушки, который Юкико помнила с детства. Ханаэ писала, что ей исполняется семьдесят пять лет, что она собирает семью в своем токийском имении и что будет рада видеть племянницу среди гостей. Не приказ, но и не просьба. Скорее уведомление, что Юкико ожидается.
Юкико долго колебалась. Отношения с тётушкой всегда были сложными. Ханаэ Танака, старшая сестра покойного отца Юкико, была женщиной formidable, как говорили о ней знакомые, используя французское слово, потому что ни японское, ни английское не передавало полностью масштаба ее характера. Она унаследовала от своего отца, деда Юкико, обширное состояние, включавшее недвижимость в Токио и Осаке, доли в нескольких корпорациях и коллекцию японского искусства, которая по оценкам экспертов стоила целое состояние сама по себе. Ханаэ приумножила наследство, вложив деньги в недвижимость в годы экономического бума, и к своим семидесяти пяти годам была одной из самых богатых женщин Японии, не принадлежа ни к какой публичной индустрии и не давая интервью.
Она была также женщиной с тяжелым характером, склонной к жестким суждениям, не терпящей возражений и привыкшей, что каждое ее слово воспринимается как закон в стенах ее дома. Юкико помнила детство, проведенное в тени тётушкиного имения, помнила ощущение постоянной тяжести, будто воздух в доме был плотнее обычного, будто каждый шаг по паркетным полам отзывался эхом, которое тётушка слышала и оценивала.
Отец Юкико, Рюдзи Танака, младший брат Ханаэ, был человеком совсем иного склада. Музыкант, мечтатель, неудачливый предприниматель, он рано ушел из семьи, оставив маленькую дочь на попечение старшей сестры, и отправился искать счастья в Европе. Он умер, когда Юкико было двенадцать, в маленьком городке на юге Франции, в нищете и безвестности. Ханаэ забрала девочку в свой дом, вырастила, дала образование, но никогда не упускала случая напомнить, что ее отец был безответственным человеком, который бросил единственного ребенка ради иллюзий.
Мать Юкико умерла при родах. Это была одна из тех трагедий, которые в семье Танака обсуждали шепотом и только когда Ханаэ не могла слышать. Говорили, что Рюдзи так и не оправился от смерти жены и что именно это толкнуло его к бегству. Говорили также, что Ханаэ винила во всем брата и что эта вина, спрессованная годами, превратилась в жесткость, которую окружающие принимали за силу характера.
Юкико вышла из поезда на станции Токио и окунулась в вечерний город. Был конец октября, воздух был прохладным и прозрачным, пахло дождем, который должен был пойти к ночи. Она остановилась на платформе,adjusting ремень сумки на плече, и огляделась. Станция Токио вечером в пятницу была морем людей, текущих в разных направлениях, каждый погруженный в свой ритм, каждый со своим маршрутом. Юкико чувствовала себя камнем в этом море, неподвижным и чужеродным.
Такси она вызвала через приложение и пока ждала, смотрела на небо, где сквозь щели между небоскребами проступали звезды, бледные и далекие, будто тоже не решали приблизиться к этому городу из света и движения. Водитель, немолодой мужчина с коротко стриженными седыми волосами и лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, ввел адрес в навигатор и кивнул, не задавая вопросов.
Машина выехала со станции и влилась в поток вечернего Токио. Юкико смотрела в окно на город, который менялся на ее глазах. Здесь, в центре, все было новым, блестящим, стеклянным. Но по мере того как такси двигалось на запад, в сторону района Сэтагая, где располагалось имение тётушки, современность постепенно отступала. Появлялись старые кварталы с узкими улочками, маленькими храмами и домами, за которыми угадывались сады, скрытые от посторонних глаз высокими стенами.
Имение Ханаэ Танака располагалось на участке земли, который казался неправдоподобно огромным для Токио. Полтора гектара земли в одном из самых дорогих районов города, окруженные каменной стеной высотой в три метра, за которой скрывался сад, спроектированный в начале прошлого века известным мастером японского садового искусства. Главный дом был построен в стиле, который сочетал элементы традиционной японской архитектуры и западного особняка, что было модно среди богатых японских семей начала двадцатого века. Двухэтажное здание с широкой верандой, выходящей в сад, с черепичной крышей и деревянными фронтонами, резными вручную.
Такси остановилось у ворот. Ворот было двое: большие, двустворчатые, из темного дерева с железными петлями, для машин, и маленькая калитка сбоку, для пешеходов. У больших ворот стоял мужчина в темном костюме, который, увидев такси, подошел и открыл дверь машины. Это был Кобаяси, управляющий имением, который служил у Ханаэ столько, сколько Юкико себя помнила. Ему было под семьдесят, но он оставался прямым и собранным, с лицом, на котором ничего нельзя было прочитать.
Добро пожаловать, госпожа Юкико. Хозяйка ожидает вас.
Юкико вышла из машины, взяла свою сумку и прошла через калитку в сад. Дорожка к дому была освещена каменными фонарями, расставленными по краю, и Юкико вдруг почувствовала, как ее тело вспомнило этот путь раньше, чем разум. Ноги знали, где повернуть, где дорожка сужается, где нужно пройти под нависшей веткой старой сакуры, которую посадил еще дед. Сад был вечным, неизменным, будто время здесь текло по другим законам, медленнее и тише, чем в городе за стеной.
Внутри дом пах так же, как двадцать лет назад. Запах старого дерева, воска, которым натирали полы, и тонкий аромат благовоний, которые тётушка жгла в маленькой бронзовой курильнице в прихожей. Юкико сняла обувь, надела предложенные Кобаяси тапочки и прошла по коридору к главной гостиной, где, как она знала, тётушка принимала гостей.
Ханаэ Танака сидела в кресле у камина, в котором горел настоящий огонь, несмотря на то что вечер был не настолько холоден, чтобы это было необходимо. Она была маленькой, сухощавой, с прямую спиной и белыми волосами, собранными в тугой узел на затылке. Лицо ее было покрыто морщинами, но глаза, темные и острые, были живыми и пронзительными, как у птицы. Она была одета в кимоно из темно-синего шелка с серебристым узором хризантем, и Юкико подумала, что в молодости тётушка, должно быть, была очень красива.
Юкико. Ты приехала.
Это не было вопросом и не было радостным восклицанием. Просто констатация факта. Юкико подошла, поклонилась, и тётушка протянула ей руку, которую Юкико осторожно сжала. Рука была сухой и прохладной, но хватка в ней оставалась сильной.
С днем рождения, тётушка.
Ханаэ кивнула и указала на кресло напротив. Юкико села. В каменном камине потрескивали поленья, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.
Ты похудела. Осака не кормит тебя или ты просто не ешь?
Я ем, тётушка. Просто много работаю.
Ханаэ посмотрела на нее долгим взглядом, в котором Юкико не могла прочитать ничего, кроме, может быть, легкого неудовольствия, которое было обычным состоянием тётушки по отношению ко всему миру.
Остальные приедут завтра. Исао с семьей прилетают из Саппоро. Томоко и ее муж приедут утром. Ты первая. Я хотела поговорить с тобой наедине, до того как здесь появится вся эта толпа.
Юкико почувствовала в словах тётушки нечто, чего не могла определить. Не тревогу, потому что Ханаэ Танака не была женщиной, которая тревожится. Но какую-то тяжесть, будто она несла что-то, что хотела передать.
О чем вы хотели поговорить?
Ханаэ помолчала. За окном в саду ветер шевелил ветви сакуры, и тени листьев метались по стене гостиной, как тени рыб по дну реки.
Я старая, Юкико. Старость приходит не тогда, когда тело отказывает, а когда начинаешь видеть вещи, которые раньше не замечала. Я начинаю видеть вещи в этом доме, которые мне не нравятся.