Mira Vane – Токийское имение (страница 3)

К полудню дом наполнился голосами, шагами и запахом готовящейся еды из кухни, где госпожа Иноуэ, повариха, которая служила у Ханаэ двадцать лет, готовила праздничный ужин. Запах жарящегося мяса, варящегося бульона и свежеиспеченного хлеба смешивался с запахом старого дома и создавал атмосферу, которая была одновременно домашней и тревожной, потому что в присутствии всех этих родственников Юкико чувствовала напряжение, которое не могла объяснить.

Ханаэ появилась к обеду, одетая в черное кимоно с белым узором, торжественное и строгое. Она села во главе стола и смотрела на собравшихся с выражением, которое Юкико снова не могла прочитать. Обед был формальным, с разговорами на нейтральные темы: погода, политика, последние новости. Но под этим нейтральным слоем Юкико чувствовала течение, которое было не спокойным. Взгляды, которые бросали родственники друг на друга и на тётушку, были полны значений, которые она не могла расшифровать.

Исао говорил о своих делах в Саппоро с той фальшивой бодростью, которая бывает у людей, которые знают, что их дела идут плохо, но не хотят, чтобы об этом знали другие. Томоко рассказывала о вечеринке, на которой недавно была, с тем особым удовольствием, которое она находила в описании роскоши, которая была не ее собственной. Кэндзи молчал и ел. Мидори улыбалась и подкладывала мужу добавку.

Ханаэ не говорила почти ничего. Она ела мало, пила сакэ и смотрела. Юкико, сидевшая рядом с ней, чувствовала, что тётушка наблюдает за всеми, и в ее молчании есть нечто, что выходит за рамки обычной сдержанности.

После обеда Юкико вышла в сад, чтобы побыть одной. Дождь прекратился, и сад был влажным и блестящим, каждый листок, каждый камень, каждый фонарь покрыты тонкой пленкой воды, которая делала их ярче и четче, будто сад был увеличенной фотографией самого себя. Она шла по каменной дорожке к пруду, когда услышала шаги за спиной.

Это был Кэндзи, зять, который вышел следом за ней и теперь стоял, не зная, куда деть руки.

Госпожа Юкико, можно спросить?

Конечно.

Вы давно не были здесь. Вы не замечали... изменений в тётушке?

Юкико посмотрела на него. Его лицо, обычно мягкое и неуверенное, было сейчас серьезным, почти напряженным.

Каких изменений?

Не знаю, как сказать. Она стала другой в последние месяцы. Томоко говорит, что тётушка стала забывчивой. Но я думаю, что это не забывчивость. Она стала... озабоченной. Как будто что-то ее беспокоит.

Вы знаете, что ее беспокоит?

Кэндзи покачал головой.

Нет. Но я знаю, что она недавно меняла завещание. Полтора месяца назад к ней приезжал нотариус. Томоко не знает, но я видел, как он входил и выходил.

Он замолчал, будто сказал слишком много, и быстро кивнул.

Прошу прощения. Мне не следовало говорить.

Он ушел, и Юкико осталась у пруда, глядя на карпов, которые двигались под поверхностью воды медленными кругами, создавая рябь, которая расходилась и исчезала. В голове у нее было пусто и одновременно слишком полно, как бывает, когда чувствуешь, что стоишь на пороге чего-то, чего не можешь увидеть, но что приближается.

Глава 4. Праздник

Вечер наступил. Дом загорелся огнями, которые Кобаяси зажег во всех комнатах, так что имение стало похожим на корабль в темноте, яркий и одинокий в море ночного сада. Официанты в белых рубашках расставляли бокалы и тарелки в большой гостиной, где должен был проходить ужин. Госпожа Иноуэ выкладывала на блюда свое искусство: сашими из фугу, которое мог готовить только лицензированный повар, и госпожа Иноуэ была таковым; темпура из сезонных овощей; суши с синим тунцом, мясо которого было таким красным и свежим, что казалось живым; жаркое из вагю, мраморная говядина, которую Ханаэ заказывала специально из Кобе.

Ханаэ спустилась к гостям в семь вечера. Она была одета в кимоно из белого шелка с золотыми журавлями, кимоно, которое было старинным и которое, как знала Юкико, было частью приданого ее матери, женщины, которую Юкико никогда не знала, но о которой тётушка иногда говорила с неожиданной нежностью. Ханаэ выглядела величественно и спокойно, и Юкико, глядя на нее, подумала, что тётушка в этот вечер похожа на императрицу, которая собирает двор в последний раз, зная то, чего не знают ее подданные.

Ужин начался формально, с тоста, который Исао произнес с тем напускным воодушевлением, которое было ему свойственно. Он говорил о тётушке как о столпе семьи, о ее мудрости и щедрости, и Юкико слушала, чувствуя фальшь в каждом слове, не потому что Исао неискренен, а потому что он был из тех людей, чья искренность всегда звучит как ложь.

Ханаэ приняла тост молча, кивнув, и подняла бокал с сакэ к губам, но не пила. Она смотрела на каждого из собравшихся, и Юкико снова почувствовала, что тётушка видит то, чего не видит она. Томоко сидела прямо, с идеально прямой спиной, и ее лицо было маской вежливости, под которой Юкико угадывала нетерпение. Кэндзи ел и молчал. Мидори улыбалась. Исао говорил.

После главного блюда Ханаэ встала, и в комнате стало тихо.

Я хочу сказать вам кое-что. Не сегодня. Завтра утром я соберу вас всех и скажу то, что должна сказать. А сейчас давайте выпьем за мой день рождения. За семьдесят пять лет, которые были не такими легкими, как может показаться, но которые я не променяла бы ни на какие другие.

Она подняла бокал, и остальные подняли свои. Юкико выпила, и сакэ было теплым и мягким, с легким фруктовым привкусом, и на секунду она почувствовала тепло, которое распространилось по телу и расслабило напряжение, которое она носила в себе с момента приезда.

Ужин продолжался. Разговор стал свободнее, сакэ лилось, и атмосфера немного разрядилась. Томоко рассказала историю о недавней поездке на Окинаву, которая была смешной и в которой ее муж был объектом добродушных насмешек. Мидори описывала сад в Саппоро, который она разбила возле дома, с тем энтузиазмом, который был ей свойственен. Исао говорил о хоккее, котором увлекся в последние годы, и это было так неожиданно от него, что Юкико едва не рассмеялась.

В десять вечера Ханаэ поднялась и сказала, что устала и что хочет отдохнуть. Она попрощалась с каждым, и Юкико заметила, что с ней тётушка задержалась дольше, чем с другими, и посмотрела на нее с тем выражением, которое видела вчера и которое она теперь определяла как что-то между предупреждением и прощанием.

Покойной ночи, Юкико.

Покойной ночи, тётушка.

Ханаэ вышла, и Кобаяси пошел за ней, неся фонарь, хотя коридор был освещен. Юкико смотрела им вслед и думала, что в этом жесте, в этом фонаре, который был не нужен, было что-то старомодное и трогательное, будто дом жил по правилам, которые были написаны сто лет назад и которые никто не собирался менять.

Остальные разошлись к полуночи. Юкико поднялась в свою комнату, переоделась и легла, но сон не приходил. Она лежала и слушала дом, который теперь был полон людей, и его звуки были другими, не такими, как ночью, когда она была одна. Где-то наверху скрипнула половица, и Юкико подумала, что это тётушка идет к себе, но потом поняла, что шаги идут в другом направлении, вниз, к первому этажу. Она прислушалась, но звук не повторился.

Она уснула, и ей снилось, что она снова девочка и что тётушка ведет ее по саду, показывая деревья и камни, и говорит: запомни, Юкико, запомни, где что находится, потому что однажды тебе придется найти это в темноте.

Глава 5. Утро, которое все изменило

Юкико проснулась от крика. Не от резкого, пронзительного крика, а от долгого, тягучего, который звучал как стон, повторенный и усиленный стенами старого дома. Она села на футоне, не понимая, спит или нет, и услышала второй крик, уже другой, выше и острее, и топот ног по коридору.

Она вскочила, накинула халат и выбежала из комнаты. В коридоре было уже светло, утренний свет через окно в конце коридора заливал пол полосой золота, и в этом свете Юкико увидела Мидори, которая стояла у двери комнаты тётушки и кричала, прижимая руки к лицу. Исао стоял рядом, бледный и трясущийся. Кобаяси был в комнате, и Юкико увидела через его плечо, на пороге, то, что изменило все.

Ханаэ Танака лежала на полу своей спальни, на спине, в белом кимоно, в котором была вчера вечером. Глаза ее были открыты и смотрели в потолок с выражением, которое Юкико не могла описать, потому что оно было одновременно спокойным и удивленным, будто тётушка увидела что-то, чего не ожидала. Рот был слегка приоткрыт. Лицо было спокойным, без следов боли или борьбы.

Но было что-то еще. На шее Ханаэ, тонкой и белой, был след. Тонкая красная полоса, как нить, которая проходила под подбородком и уходила за шею. И в комнате пахло чем-то сладким, что Юкико не могла определить, но что было чужим, не принадлежащим этому дому.

Кобаяси стоял на коленях рядом с телом, и его лицо, обычно непроницаемое, было серым. Он не трогал тело, и Юкико поняла почему: он понимал, что перед ним не просто смерть, а нечто, требующее investigation.

Кобаяси, вы вызвали полицию?

Да, госпожа Юкико. Я вызвал немедленно, как только обнаружил.

Вы обнаружили?

Я пришел утром, как обычно, чтобы принести хозяйке чай. Дверь была не заперта. Хозяйка лежала так, как вы видите. Я не трогал ничего.