Mira Vane – Шёпот корней (страница 3)

Рэн пришёл на третий день. Он не шёл — он брёл, еле переставляя ноги, с глазами, в которых не было ничего, как в двух колодцах, высохших до глины. Рюкзак висел на одном плече, рукав куртки — оторван, на коленях — грязь.

Юки нашла его у реки — он сидел на камне и смотрел в воду, не двигаясь. Она подошла тихо, села рядом. Он не обернулся.

— Рэн?

— Да.

— Ты третий.

— Третий? — Он наконец повернул голову. Лицо было молодое — лет тридцати — но постаревшее, осунувшееся. Под глазами — тёмные круги, губы обветрены.

— Бабушка говорила, что будет трое. Ты — третий.

Рэн не спросил, кто бабушка, кто остальные, куда он попал. Он просто кивнул. Он давно перестал задавать вопросы — потому что ответы, которые получал, были хуже вопросов.

В доме Юки он поел — мало, безвкусно, морщась. Саюри смотрела на него с профессиональным интересом — она видела, что человек нездоров, но не так, как бывают нездоровы от простуды или ран. Это было что-то внутреннее — как будто внутри Рэна что-то сгнило и отравляло его изнутри.

— Что с тобой? — спросила она.

— Не помню, — ответил он. — В этом и проблема.

Кэн, который лежал на циновке и делал вид, что спит, повернулся и посмотрел на Рэна. Узнал что-то — не лицо, не голос, а выражение: пустота за глазами, бездонная, голодная. Он видел такое у солдат, которые вернулись не с войны, а из ада. Которые были там, куда никто не должен попадать, и не смогли вернуться обратно.

— Ты был на войне? — спросил Кэн.

— Нет. Я... не знаю. Не помню.

— Что помнишь?

— Рис. Запах риса. Отец за прилавком. Мать на кухне. Жена... — он запнулся. — Жена. Сын. Потом — ничего. Стена.

Кэн молча кивнул. Он понимал, что такое стена — у него самого была стена, только у него перед стеной стоял Такуму, а за стеной — пустота.

Юки собрала их вчетвером — себя, Кэна, Саюри и Рэна — в горнице, на закате. В окно было видно, как туман над горой сгустился, потемнел, стал почти чёрным. Гул, который всё это время стоял на грани слышимости, стал отчётливее — как будто кто-то бил в огромный барабан под землёй.

— Через три дня, — сказала Юки. — Цветение начнётся через три дня. Я чувствую.

— Откуда ты знаешь? — спросила Саюри.

— Корни. Они говорят со мной. Не словами — образами. Я вижу: чёрные бутоны, плотные, как уголь. Они набухают. Через три дня они лопнут.

Кэн посмотрел на Саюри. Саюри посмотрела на Рэна. Рэн смотрел в стену.

— Бабушка говорила, — продолжила Юки, — что обряд запечатывания требует четырёх. Четверо идут к храму. Четверо проходят через лес. Четверо стоят перед деревом. Но запечатывает — один. Тот, кто отказывается от своего желания. Отказывается добровольно, без принуждения. Отдаёт корням то, ради чего пришёл, и закрывает границу.

— А остальные? — спросил Кэн.

— Остальные... — Юки замолчала. — Бабушка не говорила. Или говорила, но я не помню. Она умерла слишком рано.

Тишина. В очаге трещали дрова. Снаружи гул стал громче.

— Иными словами, — сказала Саюри ровным голосом, — один из нас должен пожертвовать своим желанием. А трое — получат, что хотят?

— Или наоборот, — сказала Юки. — Один спасёт мир, а трое — потеряются.

— Хорошая сделка, — сказал Кэн.

Рэн промолчал. Он единственный не задал ни одного вопроса.

Той ночью Рэн не спал. Он сидел на крыльце, укутавшись в одеяло, и смотрел на гору. Туман подсвечивался изнутри — слабым, зеленоватым светом, как будто под ним тлели фосфоресцирующие грибы.

— Не спишь? — Юки вышла с двумя чашками чая.

— Не сплю уже три года.

— Совсем?

— Совсем.

Она села рядом, дала ему чашку. Он обхватил её обеими руками — пальцы дрожали.

— Бабушка говорила, что память — это не шкаф, из которого можно вытащить вещь и положить обратно. Память — это дерево. Корни уходят глубоко. Если срубить ствол, корни остаются — и пускают новые побеги. Но побеги будут другие. Не те, что были.

— Мне не нужны побеги, — сказал Рэн. — Мне нужна пустота. Чистая, белая. Чтобы начать заново.

— Заново — с кем? Ты помнишь: у тебя жена. Сын.

— Помню. До — помню. После — нет. И то, что я помню — до, — этого больше нет. Тот Рэн, который продавал рис и читал сыну сказки, — мёртв. Я — кто-то другой. Кто-то, кого я не знаю. И этот кто-то... — он замолчал.

— Что?

— Этот кто-то — страшный. Я чувствую. Внутри — что-то, что я не могу увидеть, что-то, что прячется за стеной. И оно... злое. Я не хочу его видеть. Если корни заберут память — заберут и это. Всё.

Юки молчала. Она видела — своими глазами, которые видели духов — что вокруг Рэна клубилась тень. Не его тень — чужая, густая, как дёготь. Она не сказала ему. Не сейчас.

— А если корни заберут не только злое, но и доброе? — спросила она. — Жену. Сына. Рис. Сказки на ночь. Запах дома. Всё — без разбору?

— Пусть. Я не смогу быть для них тем, кем был. Лучше — чистый лист. Пусть они начнут без меня. Или я — без них.

— Ты готов?

— Готов.

Юки не стала спорить. Она видела: он действительно готов. И это было страшнее всего.

На следующее утро пришёл четвёртый.

Его звали Горо. Он был огромен — выше Кэна на голову, шире в плечах вдвое. Лицо — обветренное, тёмное, с глубокими морщинами, хотя ему не было и сорока. Он носил монашеское одеяние — серое, выцветшее, с капюшоном — но под ним угадывались доспехи: нагрудник, наручи. На поясе — настоящая катана, не деревянная.

— Горо-сан, — сказала Юки, и в её голосе было удивление. — Бабушка не говорила о четвёртом.

— Бабушка не знала обо мне, — ответил Горо. Голос был низкий, хриплый, как у человека, который мало разговаривает. — Меня послал монастырь Сёко.

Кэн поднял голову.

— Сёко? Тот самый, что...

— Тот самый. Монах, который семьсот лет назад записал первое цветение. Монастырь помнит. Мы — хранители. Каждые сто лет мы посылаем человека. Иногда — двоих. В этот раз — я.

— И зачем ты идёшь? — спросила Саюри.

— Запечатать границу. — Горо посмотрел на каждого по очереди. — Это единственная цель. Остальное — соблазн. Если кто-то из вас идёт за другим — я не могу запретить. Но предупреждаю: дерево даёт, но берёт больше. Каждый, кто приходил к нему с желанием, получал — и платил. Иногда — собой. Иногда — теми, кого любил.

Кэн и Саюри переглянулись. Рэн смотрел в пол.

— Четверо, — сказала Юки. — Бабушка говорила — четверо. Мы в сборе.

— Пятеро, — поправил Горо. — Ты идёшь с нами. Проводник.

— Я не войду в храм.

— Проводник — не вход, — сказал Горо. — Проводник — путь. Без пути мы не дойдём.

Юки замолчала. Потом кивнула.

— Выходим на рассвете.

Рассвет не наступил. Вместо него — серая, ватная полутьма, из которой гора вырисовывалась не сразу, а по частям: сначала — основание, пологое, поросшее бамбуком; потом — середина, крутая, с выходами серого камня; наконец — вершина, скрытая туманом, который сиял теперь не зелёным, а тёмно-фиолетовым, как синяк.