Mira Vane – Шёпот корней (страница 2)

Дорога от Сакаи до долины Уцуми занимала семь дней верхом — если ехать. Кэн не мог позволить себе лошадь. Он шёл пешком, ночевал на постоялых дворах, когда были деньги, а когда не было — под деревьями, в придорожных рощах, смечая кошму и положив под голову свёрток с деревянным мечом.

Меч Такумы. Кэн нёс его, как другие носят реликвии — бережно, не разворачивая. Дерево было гладким от многолетнего пользования; Такума тренировался с этим мечом каждый день, с шести лет, пока не ушёл на войну. Меч помнил форму его ладони. Кэн иногда, ночью, прикладывал рукоять к своей ладони — пальцы не совпадали. У Такумы были длинные, тонкие пальцы, как у музыканта. У Кэна — узловатые, грубые.

На третий день пути Кэн остановился в деревне Такахаси — у самого подножия гор, где начинался старый тракт. В деревенской таверне он спросил о дороге к Хэйдану.

Хозяин — толстый, краснощёкий мужчина с бельмом на левом глазу — посмотрел на него долгим, нехорошим взглядом.

— К храму? Зачем тебе туда?

— Хочу посмотреть.

— Не ходи. Странные там вещи. Я сам не был, но отец рассказывал: сто лет назад пошёл к храму — когда сакура зацвела чёрным — и не вернулся. Один из десяти вернулся. И тот молчал до конца жизни.

— Я всё равно пойду.

Хозяин вздохнул, налил ему сакэ — бесплатно, что было неслыханно.

— Дорога идёт через перевал Кири, потом вниз, в долину Уцуми. Там спроси старую Тиэ — она всё знает. Но... слышал, она померла.

— А кто ещё знает?

— Внучка. Юки. Она... не совсем обычная девка. Видит то, чего другие не видят.

Кэн кивнул. Он допил сакэ, поблагодарил и вышел.

У таверны, на завалинке, сидел мальчишка лет десяти — немой, как выяснилось: он тыкал пальцем в сторону гор и качал головой. Потом, когда Кэн уже собрался уходить, мальчишка схватил его за рукав и что-то зашептал — без слов, одни звуки, но Кэн неожиданно понял: «Они ждут. Они голодные.»

Он высвободил рукав и зашагал прочь. За спиной мальчишка продолжал шептать, но Кэн не обернулся.

На перевал Кири он вышел к вечеру. Туман стоял стеной — не белый, не серый, а какой-то желтоватый, как старая бумага. Солнце повисло в нём мутным пятном, без лучей. Было тихо — ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Только под ногами хрустел гравий.

Кэн остановился и прислушался. Из тумана — снизу, из долины — доносился гул. Низкий, ровный, на грани слышимости. Как будто земля гудела.

«Корни», — подумал он. Не зная, откуда взялось это слово. «Корни шевелятся.»

Он спустился в туман.

В долине было теплее, но странно — теплая сырость, как в парной. Трава стояла по колено, мокрая, тяжёлая. По дороге, кроме Кэна, не было ни души. Дома в деревне Уцуми — он нашёл её к ночи — стояли тёмные, с закрытыми ставнями. Только в одном окне горел свет.

Он постучал. Дверь открыла молодая женщина — невысокая, в простом платье, с короткими, не по обычаю стрижеными волосами. Лицо было узкое, светлое, с тёмными, слишком большими глазами.

— Юки?

— Да. Ты — Кэн?

— Откуда ты знаешь?

— Бабушка сказала, что придёт человек с шрамами. Она умерла, но успела сказать.

Кэн перестал удивляться. За последние дни он привык к тому, что мир вокруг горы Хэйдан живёт по другим правилам.

— Войди. Поешь. Завтра поговорим.

Она впустила его. В доме было чисто, бедно, пахло рисом и чайным листом. На алтаре в углу стояла фотография старухи — морщинистое, как печёное яблоко, лицо, и глаза — такие же, как у Юки: большие, тёмные, видящие.

— Ты видишь духов, — сказал Кэн. Не спросил — сказал.

— Вижу. С детства. Бабушка тоже видела. Она говорила, что это дар. Я думала — проклятие.

— А теперь?

— Теперь не знаю. — Юки поставила перед ним миску с рисом и миску с солёными овощами. — Ешь. Ты худой, как смерть.

Кэн ел молча. Рис был пресный, но голод брал своё. Юки села напротив и смотрела — не жадно, а внимательно, как врач на больного.

— Ты идёшь к храму, чтобы вернуть друга, — сказала она.

Кэн перестал жевать.

— Откуда ты...

— Бабушка сказала: «Придёт человек, который несёт чужой меч и чужую смерть. Он хочет перейти границу. Он не вернётся — если будет один.»

— Я не один. Ты идёшь со мной.

— Иду. Но я — проводник, не спутник. Я доведу до храма и вернусь. Мне туда нельзя. Я вижу духов — но я не могу войти в их мир. Кто входит — теряется.

— Тогда зачем идти?

— Потому что если никто не пойдёт, граница раскроется, и духи хлынут сюда. В долину. К людям. — Она помолчала. — Бабушка говорила, что обряд запечатывания должен совершить человек, который знает, чего хочет. Не тот, кто боится. Не тот, кто сомневается. А тот, кто идёт до конца.

Кэн усмехнулся. «Тот, кто идёт до конца» — это, конечно, не он. Он идёт не для того, чтобы запечатать границу, а для того, чтобы открыть её — для себя. Чтобы найти Такуму. Чтобы вернуть.

— Я не тот, кто тебе нужен, — сказал он.

— Может быть. Но ты — один из тех, кто придёт. Бабушка говорила: «Их будет несколько. Каждый со своей целью. Каждый — со своей ложью. Но вместе — может быть — они справятся.»

— А если нет?

— Тогда через сто лет зацветёт новая сакура. На пепелище.

Саюри приехала в долину Уцуми на следующий день после Кэна. Она приехала на лошади — невысокой, выносливой, купленной в городке Маэбаси за немалые деньги. На лошади — две сумки: одна с одеждой, другая с травами, иглами, склянками и книгой. Книга была обёрнута в промасленную ткань и перевязана шёлковой лентой — Саюри обращалась с ней, как с младенцем.

Юки встретила её у моста — стояла и ждала, будто знала, что именно этот человек приедет именно сейчас.

— Саюри-сан?

— Ты Юки. — Саюри легко спешилась. Для своих лет — а ей было сорок семь — она двигалась с удивительной лёгкостью, но Юки, которая видела больше, чем другие, заметила: левая нога чуть подволакивается. Саюри прятала это, но не от Юки.

— Проходи. Кэн уже здесь.

— Кэн?

— Один из... нас. Он пришёл вчера.

Саюри вошла в дом, оценила обстановку: бедно, но чисто. Алтарь. Фотография старухи. Запах чая. Она села на предложенное место, достала из сумки маленький свёрток — рисовые шарики с травами — и стала есть медленно, аккуратно, пережёвывая каждый кусок по тридцать раз. Кэн, который сидел в углу и точил нож, наблюдал за ней.

— Ты алхимик, — сказал он. Не спросил.

— В каком-то смысле. — Саюри не подняла глаз. — А ты — солдат.

— Был.

— Раны не заросли.

Кэн посмотрел на свои руки — на шрамы — и спрятал их под стол.

— Ты идёшь за чем-то, — продолжила Саюри. — Все мы идём за чем-то. Но я не буду спрашивать. Ты не спрашивай меня.

— Я и не собирался.

Они сидели друг напротив друга, как два зверя, принюхивающихся через реку. Юки наблюдала с порога. Потом сказала:

— Бабушка говорила, что нас будет несколько. Трое или четверо. Ещё не все пришли.

Кэн и Саюри посмотрели на неё — одновременно, одинаково. Юки пожала плечами.

— Я просто передаю.