Mira Le – Параллельные (страница 3)
Глава
2. Максим
Он никогда не снимал людей в спину.
Это было правило, которое он придумал ещё в двадцать три года и с тех пор не нарушал — даже когда спина была идеальной, даже когда свет падал так, что хотелось нажать кнопку раньше, чем успеваешь подумать. Человек в спину — это человек, который не знает, что его видят. Нечестно. Максим не любил нечестное.
Правда, в последний год он почти не снимал вообще. Поэтому правило соблюдать было несложно.
Камера висела на плече — привычка, от которой он не мог избавиться, как не могут избавиться от привычки носить ключи от квартиры, которой уже нет. Просто висела. На всякий случай. На случай если.
Случай не наступал.
Утро он провёл в комнате.
Комната была съёмной — небольшой, с окном во двор, с кроватью, у которой скрипела средняя пружина, и со шкафом, где на одной вешалке умещались все его вещи. Максим снял её на месяц, потом продлил ещё на месяц, потом ещё. Хозяйка — донья Инеш, семьдесят лет, вечный чёрный жакет, взгляд человека, который всё понимает и ни о чём не спрашивает, — брала деньги, оставляла у двери иногда маленький пирог с рыбой и больше не беспокоила.
Максим ценил людей, которые не беспокоили.
Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Потолок был с трещиной — длинной, почти прямой, шедшей от угла к центру и там теряющейся. Он изучил эту трещину так хорошо, что мог бы нарисовать по памяти. Это было, пожалуй, единственное, что он изучил за последние три месяца.
Телефон лежал рядом. На экране — три непрочитанных сообщения от редактора Гриши, одно от отца, одно от Кати. От Кати он не читал уже две недели. Не потому что злился. Просто не знал, что отвечать на сообщения, написанные ровным, чуть усталым тоном человека, который уже всё для себя решил, но на всякий случай ещё проверяет — не изменилось ли.
Не изменилось.
В девять он встал. Умылся. Выпил воды прямо из-под крана — донья Инеш говорила, что в Лиссабоне можно, вода хорошая. Нашёл куртку. Взял камеру. Вышел.
Лиссабон встретил его октябрём.
Максим любил октябрь в южных городах — это месяц, когда жара наконец-то сдаётся, но тепло ещё остаётся, как остаётся запах духов после того, как человек ушёл. Воздух становится плотнее, золотее, чуть горьче. Хочется дышать медленно, чтобы не расходовать зря.
Он шёл без маршрута. Это тоже была привычка — в чужих городах не планировать, просто идти туда, куда поворачивает нога. Когда-то это давало кадры. Сейчас просто давало движение, что тоже было неплохо — лучше, чем потолок с трещиной.
Руа-де-Санта-Марта.
Узкая улица, жёлтые стены, горшки с геранью на каждом балконе — лиссабонская герань была везде, как будто весь город негласно договорился об одном и том же цветке. Максим поднял взгляд. На одном из балконов пожилой мужчина поливал цветы. Делал это медленно, тщательно, с видом человека, для которого это не рутина, а что-то вроде ритуала. Разговор с кем-то, кто не отвечает словами.
Максим остановился.
Рука сама потянулась к камере.
Он поднял её. Навёл. Палец лёг на кнопку.
И не нажал.
Убрал камеру. Продолжил идти.
Он и сам не мог бы сказать, почему. Кадр был хороший — свет, фактура стены, этот старик с лейкой, вся эта тихая сосредоточенность. Гриша бы сказал: «Вот это твоё, Барков, вот за это тебя и любят». Гриша вообще много говорил о том, за что Максима любят. Как будто это должно было помочь.
Не помогало.
На площади Мартинс-Монис стояли голуби и один человек с газетой.
Человек был примерно одного с Максимом возраста — может, чуть старше, — в дорогом пальто, которое в этот октябрьский день было явно лишним. Он читал газету с выражением, которое Максим научился узнавать: человек не читает, человек делает вид, что читает, потому что ему нужно куда-то деть руки и глаза, пока он ждёт чего-то или кого-то, о чём не хочет думать вслух.
Максим сел на скамейку напротив.
Вытащил из кармана блокнот — маленький, потрёпанный, который он носил вместо камеры в дни, когда камера была слишком тяжёлой. Не фотографически тяжёлой — просто тяжёлой. Открыл на случайной странице.
Там было написано — его почерком, он не помнил когда:
Он посмотрел на эту фразу долго.
Закрыл блокнот.
Голуби переместились к его ногам — по-деловому, без лишнего пафоса. Максим не стал их кормить. Хлеба не было. Впрочем, голуби, кажется, и не рассчитывали — просто проверяли на всякий случай, это у них такая работа.
Человек с газетой поднял взгляд. Посмотрел на Максима. Снова в газету.
— Вы русский? — сказал он вдруг. По-русски.
Максим поднял глаза.
— Да.
— Видно. — Мужчина опустил газету на колени. — По тому, как сидите.
— Как я сижу?
— Как будто вам не очень нужно, чтобы вам было хорошо.
Максим смотрел на него.
— Игорь, — представился мужчина, не вставая. — Три года здесь. Архитектор. Скучаю по нормальному хлебу.
— Максим. — Пауза. — Фотограф. Не скучаю ни по чему конкретному.
— Это хуже, — сказал Игорь.
— Знаю, — согласился Максим.
Они помолчали. Голуби потеряли к ним интерес и переместились к урне.
— Вы давно здесь? — спросил Игорь.
— Три месяца.
— А до этого?
— До этого — везде. Токио. Стамбул. Берлин. Буэнос-Айрес.
— И как?
Максим подумал.
— Везде одинаково, — сказал он.
Игорь кивнул с видом человека, который понимает, о чём речь, потому что сам через что-то похожее проходил — или проходит, только пальто у него дороже и газета в руках, чтобы было куда смотреть.
— Лиссабон другой, — сказал Игорь.
— Все так говорят.
— Потому что правда. — Он снова поднял газету, но читать не стал. — Этот город умеет ждать. Другие города — они торопят, давят, требуют. А этот просто ждёт. Пока ты сам не будешь готов.
— К чему?
Игорь пожал плечами.
— К чему угодно.
Максим посмотрел на площадь. На жёлтые стены, на голубей, на мужчину с газетой, который, кажется, никуда не торопился и никого не ждал — или ждал, но научился делать это красиво.
— Вы женаты? — спросил Максим.
— Был. — Без паузы, без тяжести — просто факт. — Теперь нет.
— Здесь познакомились?
— Нет. Привёз. Она не смогла. Уехала.