Mira Le – Девочки, это не измена? (страница 8)

— Ужасные люди.

— Да.

Я сделала глоток кофе и обожгла язык.

Врать оказалось легче, чем я думала.

Вот что меня испугало сильнее всего.

Не то, что я соврала. Люди врут. «Я уже выхожу», «мне не обидно», «я не хочу десерт», «я слушаю». Маленькая бытовая ложь прошита в нас, как подкладка в пальто.

Меня испугало, что ложь не застряла.

Она прошла легко, гладко, без сопротивления.

Как будто внутри меня уже была подготовлена дорожка.

На работе я весь день была почти счастлива.

Почти — потому что счастье замужней женщины от переписки с чужим мужчиной имеет неприятный привкус. Как торт, который ешь ночью прямо из коробки: вкусно, но где-то рядом стоит совесть в халате и смотрит.

Артём писал нечасто. И это было хуже, чем если бы он писал постоянно. Он появлялся ровно в тот момент, когда я почти убеждала себя, что всё под контролем.

В 10:16:

«Ваши замечания по договору передал юристам. Они страдают.»

Я ответила:

«Пусть страдают качественно.»

Он:

«Вы жестокая женщина, Нина.»

Я:

«Только к юристам.»

Он:

«Запомню.»

Господи.

«Запомню.»

Сколько взрослой женщине нужно для падения? Иногда одно слово. Причём не «люблю», не «хочу», не «ты прекрасна». А «запомню».

Я сидела за компьютером и улыбалась так, что Марина из бухгалтерии остановилась у моего стола.

— Так, — сказала она.

— Что?

— Ничего. Просто лицо у тебя подозрительное.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Обычное у тебя лицо, когда поставщик просит отсрочку платежа. А сейчас у тебя лицо женщины, которой написали «я скучаю», хотя написали, наверное, какую-нибудь ерунду.

Я закрыла мессенджер.

— Марина, иди работай.

— Уже страшно, значит.

— Ничего не страшно.

— Конечно.

Она наклонилась ближе и прошептала:

— Только не говори, что это тот поставщик в синей рубашке.

Я молчала ровно на секунду дольше, чем нужно.

Марина выпрямилась.

— О-о-о.

— Тихо.

— Я молчу.

— Ты не молчишь лицом.

— Лицо у меня самостоятельное.

Я закатила глаза.

— Ничего нет.

Марина сложила руки на груди.

— Нина, я замужем была семь лет. У меня «ничего нет» начиналось с того, что я начала брить ноги в ноябре не по медицинским показаниям.

— Марин!

— Что? Я опытная женщина. Вижу, когда начинается дурь.

— У меня совещание с ним было. Он пишет по договору.

— Конечно. Все великие романы начинаются с договора.

— Это не роман.

— Пока нет.

Я открыла таблицу и уставилась в неё так, будто от правильного заполнения ячеек зависела моя нравственность.

Марина ушла, но перед этим бросила:

— Только Оле расскажи. Пусть она тебя отшлёпает словами. У неё лучше получается.

Оля.

Я весь день думала, звонить ей или нет.

Оля была моей подругой с университета. Из тех людей, которые знают не только твою биографию, но и все её стыдные сноски. Она видела меня пьяной, влюблённой, с короткой стрижкой после неудачного решения «обновиться», с температурой, с истерикой, с заявлением «я никогда не выйду замуж» за год до свадьбы с Павлом.

Оля развелась три года назад.

Не трагично, а как она сама говорила, «сняла с себя мужской абонемент на обслуживание». Её бывший муж Вадик был человеком неплохим, но беспомощным. Из тех, кто мог стоять перед открытым шкафом и спрашивать, где лежат его носки, хотя носки лежали перед ним с видом уставших свидетелей.

После развода Оля стала резче, смешнее и опаснее для чужого самообмана.

Я знала: если расскажу ей про Артёма, она не будет гладить меня по голове.