Mira Le – Девочки, это не измена? (страница 22)

Павел обернулся.

— Всё нормально?

Я кивнула.

— Да.

Он улыбнулся и снова повернулся к раковине.

Я выдержала почти три минуты.

Потом взяла телефон и написала Артёму:

«Плохой. Но не самый.»

Отправила.

И в тот момент окончательно поняла: если ты говоришь себе «ничего такого» больше трёх раз в день, значит, «такое» уже сидит на твоей кухне, пьёт твой чай и ждёт, когда ты наконец перестанешь притворяться.

Глава 4. Кофе без криминала

На следующий день я решила быть взрослой.

Не просто взрослой по паспорту, где давно уже стояли цифры, от которых двадцатилетние девушки в метро уступают место не из вежливости, а из страха за будущее. Нет. Я решила быть взрослой внутренне.

Разумной.

Спокойной.

Женщиной, которая выпила кофе с женатым мужчиной, поняла всю сомнительность ситуации и сделала правильные выводы.

Вывод первый: больше никаких кофе.

Вывод второй: переписка только по работе.

Вывод третий: платье тёмно-синее пока не надевать, чтобы не провоцировать судьбу, коммерческих директоров и собственную дурь.

С этими прекрасными выводами я проснулась, потянулась к телефону и сразу открыла чат с Артёмом.

Вот так обычно и заканчивается внутренняя зрелость.

Последним было моё ночное сообщение:

«Плохой. Но не самый.»

Я перечитала его и зажмурилась.

Господи, Нина.

Что это вообще значит?

Плохой знак, но не самый. Как будто я эксперт по градации дурных предзнаменований. Где-то в моей голове, видимо, существовала таблица: «случайно улыбнулась поставщику — жёлтый уровень»; «пошла с ним на кофе — оранжевый»; «начала ждать сообщения — красный»; «сама себе врёшь, что контролируешь ситуацию — сирена, эвакуация, спасайте документы».

Артём ответил уже утром.

«Тогда будем считать, что есть куда ухудшаться. Доброе утро.»

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как взрослость, которую я так торжественно надела на себя пять минут назад, сползает с плеч, как плохо застёгнутый халат.

В спальне было полутемно. Павел ещё спал. За окном светлело серым, неубедительным московским светом. Где-то на улице дворник скрёб лопатой по асфальту с таким звуком, будто пытался снять с города верхний слой усталости.

Я написала:

«Доброе. Ухудшаться не планирую.»

Почти строго.

Он:

«Планы — вещь ненадёжная.»

Я:

«У вас такой опыт?»

Он:

«У меня дочь. С тех пор я знаю: планировать можно только то, что всё пойдёт не по плану.»

Я остановилась.

Дочь.

Вот она снова появилась. Не абстрактная «семья», не слово «женат», которое можно временно задвинуть в дальний угол сознания, как коробку с новогодними игрушками. Дочь. Конкретный ребёнок. Маленький человек, который, вероятно, просыпался по утрам, просил кашу не с комочками, рисовал кривые сердца и говорил «папа».

Папа.

Я положила телефон на одеяло.

Внутри стало неприятно.

Не больно даже, а так, будто кто-то включил резкий свет в комнате, где я собиралась ещё немного посидеть в полумраке.

Павел пошевелился.

— Ты уже не спишь?

— Нет.

— Который час?

— Семь.

— Угу.

Пауза.

— Творог есть?

Я закрыла глаза.

Иногда мне казалось, что если наш брак когда-нибудь будут изучать археологи, они найдут на кухне окаменевший творог и поймут о нас всё.

— Есть, — сказала я.

— Хорошо.

Он перевернулся на другой бок и ещё на минуту провалился в сон.

Я снова взяла телефон.

Артём больше не писал.

И правильно.

Потому что дальше, после фразы про дочь, нормальная женщина должна была остыть. Даже не из морали, а из элементарной логики. Мужчина с дочерью — это не романтический объект, а отец. Человек, у которого есть утренники, прививки, маленькие носки на батарее и, скорее всего, жена, которая всё это организует, пока он пишет другим женщинам про плохие знаки.

Я представила девочку.