Мира Кузнецова – Из сказок, еще не рассказанных на ночь... (страница 13)

Держат главу великана могучие руки героя.

Вместе с огромным мечом — призом смертельного боя.

Так что не надо бояться, что тропы теряются в хмари,

Что на поверхности жизни — мерзкие злобные твари.

Длится кровавая битва, и в мрачной таинственной глуби,

Меч добывая в бою, восславятся доблести слуги.*

— Я думал ты о нашем походе, парень, вису сочинил, а ты о других героях. Слышал я, как-то поэму о Беовульфе. Но он в той истории убил дракона и погиб. А ты вроде бы и не об этом. Или просто другую историю сочинил? — разрушил тишину Повелитель, — или не сочинил?

— Не сочинил, — Эйнар обернулся к Хэлтору и кивнул:

— Не сочинил. Пересказал. А Беовульф действительно умер, после того, как убил дракона. Черного дракона. Он истек кровью. Дракон ему руку оторвал.

— Ты откуда …

— А я вот думаю, а почему они все цветные? Ну, драконы наши? — перебил говоривших, Эрик — самый молодой из Ушедших на Смерть.

— Цветные? Это у девок юбки цветные, парень, а драконы? Они… у них масти разные, как у лошадей — поддержал тему еще один воин.

— Нет, правда! Мы каких только не видели! Черный был? Был. Красный? Серый был. Зеленый. Я вот даже золотого видел!

— А что ж не убил? Золотого? — заржал еще один воин, — нам бы того золота на всех хватило!

— Он высоко летел!

— А может просто солнце ему крылья вызолотило, дурень? Или может это был король драконий?

— У них нет королей. Свободные они, — Эйнар встал и отошел за границу света. Повелитель проводил его взглядом, а спустя пару минут встал и тоже отошел от костра следом за скальдом.

Парень ушел не далеко. Он стоял в привычной уже для Хэлтора позе: раскинув руки и запрокинув голову к звездам.

— Так все же, почему они цветные?

— Серый, красный, черный, зеленый, белый — Преданность, Любовь, Ненависть, Ярость, Скорбь.

— Белый? Я не видел белых. Да и красного только одного.

— Нет в небе сейчас белых, Повелитель. И не потому, что в мире скорби не осталось. Потому, что чистая, не смешанная ни с чем скорбь почти не встречается. Дочь, сын, жена скорбят об ушедших к другим берегам, искренне скорбят, но любовь, преданность, честь держат их, мешая взлететь. А чтобы так, чтобы в человеке только скорбь осталась? Давно не было. А красный дракон в небе действительно один. Вернее, одна, — Эйнар, опустил руки и обернулся к Хэлтору. Тот будто притянутый этим взглядом шагнул и, крепко схватил парня за грудки, и не громко, но очень твердо, рубя короткие фразы, спросил:

— Что? Что ты знаешь? О чем все время не договариваешь? Говори! Я прав? Это она? Сванвейг?

Время остановилось взглядом двоих. Скальд, не опуская глаз, кивнул:

— Да, Повелитель, это она. Вся ее жизнь была любовь. Любовь к родителям, потом к тебе, потом к Айсе. И каждый раз, когда в ней разгорался новый костер любви, предыдущий не мерк. Он становился больше. Любовь поглотила ее всю…И пришло время защитить своей любовью тех, кого она любит от черной ненависти, и она встала на крыло. Растерялась правда. Не успела защитить родителей. И если бы, отец Эрла, старина Хью, не шагнул вслед за ней и не прикрыл ее тогда своей преданностью, она бы уже не летала, и в нашем мире не осталось любви.

— Почему не осталось? Я все еще ее люблю.

— В тебе была жива лишь память о любви, Повелитель, — Эйнар вздохнул, медленно выпуская воздух из легких, и продолжил, — до тех пор, пока она не напомнила о себе. До этого в твоем сердце жила боль, и чувство долга, необходимость заботиться об Айсе, твоих землях, людях здесь живущих. А любовь — нет. Это были отголоски. Но сейчас я снова слышу ее в твоем сердце.

Эйнар склонил голову в жесте почтения и пошел в сторону костра. Смех и шутки раздавались в тишине ночного леса и эхо, играя словами, бросало их от камня к камню.

— Стой! Кто ты? — рука, нагнавшего парня повелителя легла на плечо.

— Дракон.

— Красный дракон. Верней тот, кто им был. Тем, кто не может ничего, кроме одного — не позволить изменить себя и не позволить себе сдаться в желании защитить. Это наш личный выбор. Всех красных. Любовь. Всепоглощающая и жарящая жизнь. Но есть ненависть, она слишком примитивное чувство. В нем только один цвет — черный. И рано или поздно ненависть сжигает всех. А я люблю белый, потому что только он рассыпается на спектр, освобождая чувства от ненависти.

Очень медленно рука Хэлтора скользила по плечу, будто осмысливая только что услышанное, а потом, опустившись до локтя, сжалась и рывком развернула парня.

— Рассказывай!

— Долгая история. Много ветер песен спел с тех пор.

— Пусть еще одну споет, — прошипел мужчина, пропуская слова, сквозь плотно сжатые зубы.

Эйнар стряхнул руку и зашагал назад. Встал на прежнее место и поднял лицо к небу, будто испрашивая у него позволения, и сказал:

— Это было давно. Твои предки только пришли в эти земли. С мечом пришли. Крови пролито было много. Смертей много. Безвинных. И вспыхнула ненависть к завоевателям. Многие в ней захлебнулись. Один за другим взмывали в небо черные драконы, не помнящие, кого и за что они ненавидят. И изливали они свою злость, сжигая в пламени деревни. Вот тогда и стали появляться драконы, — он вдруг хмыкнул, — цветные. Но, чтобы человек стал драконом, в нем не должно остаться никаких других чувств, кроме одного. Во мне не было ничего кроме любви, когда я закрыл собой тех, кто мне дорог. И она шагнула за мной. В ней даже не успел родиться страх, когда она увидела мое превращение. Главным было не потерять меня, быть со мной вместе.

— Подожди, парень, но ты же человек? Или ты и сейчас можешь взлететь драконом?

— Не могу. Любовь уже не владеет мной безраздельно. Ушла она.

— Ты разлюбил ее? Как ее звали?

— Хельга. Ее звали Хельга, — скальд ссутулился и, проваливаясь в снег, пошел прочь.

— Постой! Как ты вернулся?

— Во мне родилась боль и скорбь раньше, чем желание отомстить.

— А она?

— Ее убил черный, — донеслось уже из-за деревьев. Хэлтор не стал догонять парня. Он так и стоял, широко расставив ноги, и продолжая смотреть вслед Эйнару.

— Молот Тора тебе в темя! Хэл, ты ему веришь? — за спиной у повелителя раздался ворчливый бас друга. Но Хэлтор не повернул головы на голос. — Веришь — значит. Я тоже поверил. Это значит…

— Это значит — я не схожу с ума. Это значит, что мы еще можем быть вместе. Я и Сванвейг, — и Хэлтор, хлопнув друга по плечу рукой, засмеялся. Тот какое-то время оторопело смотрел в лицо побратима, а потом и его хохот прогремел в лесу.

— Не знаю, как ты это сделаешь, но я рад, что ты вернулся… А то, призрак моего друга, меня порядком начал раздражать! Эх, жаль мы не дома! Сейчас бочонок бы откупорить, да у камина…

— Да, ладно тебе! Скоро дома будем! И будет тебе бочонок, — усмехнулся, все еще улыбающийся повелитель, — пошли в лагерь! Ты, кстати, здесь как оказался?

— Как, как? Смотрю один пошел. Потом второй подался. Ну, думаю, пусть поговорят, давно пора, а я рядом постою, мало ли что? — они развернулись в сторону лагеря и негромко переговариваясь, пошли.

— Стойте! Помогите мне! — остановил их крик Эйнара.

На прогалину, проваливаясь в снег по колено, вышел скальд. Прижимая к себе, он нес безвольно повисшее тело. Длинные волосы, с намерзшими на них кусочками снега и льда, волочились по земле.

— Кто? Ты где ее взял?

— Жива? — наперебой выкрикнули мужчины.

— Жива. Но уже ушла в сон зимы. Отогревать нужно. Разбудить. Жизнь в ней едва теплится. Будить нужно! И не ее! Жизнь…

Гуннар, добежавший до скальда первым, перехватил у него ношу. Прижав ее к себе, он наклонился и заглянул в женское лицо, прислушиваясь к дыханию девушки, и согласно кивнул, — жива. Знаете, парни, а греть ее я буду сам. Ты, — он мотнул головой Хэлтору, — женат. А ты, — он повернулся к Эйнару, — вдовец и скорбь твоя еще жива. Так, что греть ее буду сам. И жизнь вдыхать тоже.

— Молодая? — спросил Хэлтор, подавая руку, осевшему в снег парню. Тот согласно кивнул.

— Надо думать — молодая. Старуху бы так резво не понес, да и греть ее пришлось бы нам с тобой, — засмеялся повелитель.

07- Гуннар

Под кожаным пологом намёта стояла предутренняя звенящая тишина, в которой колокольным набатом ухало сердце Гуннара. Давненько он не слышал такого тревожного, смешанного с ожиданием и волнением, звука. Пожалуй, с тех пор, когда они с Хэлтором, подстрекаемые смешками старших друзей и изрядно выпитым хмельным медом, ждали в конюшне двух молоденьких служанок. Воспоминание защекотало под ложечкой утробным смехом и всплывшими из небытия перепуганными глазами друга. Ох — хо — хо, сколько было потом тяжелых жарких перин и жарких женских тел, а вот волнения того уже не было.

«Интересно, какого цвета у девчонки глаза?» — вдруг втиснулась между ударами сердца мысль. Глаз она так и не открыла. Ни тогда, когда укладывал ее тело на гору лапника. Ни тогда, когда, подбросив в костер дров, он раздевал и растирал снегом ее тело. Ему было не до того. Он тер и тер ее окоченевшие руки, пока она не ответила ему слабым пожатием. Он радовался, когда ее белые обескровленные губы разжались и слабый стон боли, больше похожий на скрип двери, вырвался из ее груди, когда он вливал ей по глотку терпкий отвар. Все еще улыбающийся Хэлтор, пришел на помощь, и помог уложить девушку в согретую уже горячими камнями полость мехового спального мешка. Ну, а после того, как пыхтевший и фыркающий голый Гуннар, боясь раздавить хрупкое тело девчонки, втиснулся туда же, парни не оставили их своей заботой. Ночью, время от времени, они заходили и подкладывали хворост в костер, не давая пламени угаснуть. А огрубевшие руки воина терли и терли окоченевшее тело, отдавая ему свое тепло. Только, когда дыхание девушки стало ровным, а тело расслабилось, а ее руки сомкнулись на его спине, он выдохнул свой страх за жизнь незнакомки, и уснул рядом. А вот теперь он лежал и, боясь пошевелиться и разбудить девушку. И коротая время, разглядывал капельки пота, выступившие на ее носу…