Мира Форст – Все билеты проданы (страница 2)
Он нехотя проследовал за мной к выходу.
– Дом у тебя красивый, Алексей Викулович, – обвел гость оценивающим взглядом вестибюль, расписанный в египетском стиле. Наверняка не оставлял надежд являться сюда на правах тестя.
– Согласен, – гордился я своим особняком в Введенском переулке, купленном у Плавильщиковых и переделанном под собственные вкусы. Для его оформления я нанял самого Федора Шехтеля и умницу Мишу Врубеля. Все здесь было особенным, вплоть до освещения и оконной фурнитуры.
Спровадив отца Мари, внешность которой припоминалась смутно, засобирался в «Русский магазин» на Кузнецком мосту. Прислали мне записочку, что появился у них фарфор, который может меня заинтересовать.
Накинув пиджак, задержался возле массивного зеркала. Такого же массивного, как и я сам. Правы, конечно, все эти папаши, купцы да графы, что едва ли не ежедневно сватают мне своих прелестниц, зачастую девиц именитых, красавиц настоящих.
Жена нужна, дети. Не молодею я. Сорок пять годков стукнуло. Вот и седой волос в бородке виднеется, и складка меж бровей залегла, не распрямится уже.
Но… стыдно признаться, стеснялся я как-то барышень великосветских. И это при моей-то внушительной комплекции. Слишком умные они все, в пансионах учились, языками владеют. А я что? Даже среднего образования не окончил, отец к бизнесу семейному с малых лет подключил – неделю в московской конторе, неделю на Никольской мануфактуре. Какая тут учеба при таком труде?
С женщинами легкого поведения было легко, им моя грамотность ни к чему. Но не звать же замуж такую, в самом-то деле…
Вышел на улицу и мысли о женщинах быстро выветрились из головы, вернувшись к привычным думам. Постоянно и со страстью мог думать я лишь об одном – собирательстве редкостей.
Смерть батюшки освободила меня, развязала руки, позволила отойти от коммерсантских дел, к которым я так и не прикипел.
При жизни отца мог лишь мечтать об освобождении от делового ига. А два года назад, покончив со всеми хлопотами, связанными с наследством и завещанием, оставил мануфактуру, передав полномочия управления ею брату Ивану. И теперь, не испытывая никаких финансовых проблем, мог заниматься тем, чего действительно люблю – коллекционированием. Мое собрание икон, гравюр и фарфора увеличивается, разрастается, становится значительным.
До Кузнецкого отправился пешком. Сентябрь стоял теплым, солнце золотило округу, легкий ветерок приятно обдувал лицо, в такую погоду получасовая прогулка никак не может быть утомительной.
– Добро пожаловать, Алексей Викулович, – встретил меня в лавке знакомый продавец. – Хорошо, что зашли. Отложил для вас кое-что. Не показывал еще никому.
Привычные нетерпение и предвкушение охватили от макушки до самых кончиков пальцев. Интуиция подсказывала, что продадут нечто стоящее.
– Показывайте, – нетерпеливо побарабанил пальцами по прилавку.
– Вот, – развернул лавочник газетную бумагу и извлек из нее фарфоровую тарелочку. – Работа завода Сафроновых. Ограниченная серия. Портреты актеров театра Солодовникова. Я подумал, вас именно эта заинтересует.
Со всей осторожностью взял тарелочку в руки. Актрису на рисунке узнал сразу. И имя ее помнил. Лизавета Лаврентьева. Нашумевшая премьера два года назад в театре, который здесь же на Кузнецком. Актриса тогда вышла на сцену с самым настоящим волчонком на руках. Смотрелось невероятно эффектно, особенно в антураже сказочных декораций Врубеля. Был я на том спектакле с братом Михаилом и его женой Варварой Александровной.
– Узнаете? Та самая актриса, что пропала, – таинственно произнес торговец.
ГЛАВА 3. ЛИЗАВЕТА
Премьера прошла великолепно. Перед выходом на сцену от всех исполнителей пахло валерьянкой, у Михайло Ипполитовича дрожали коленки. Все, как и полагается в минуты сильнейшего волнения. Но, стоило выйти на сцену, липкие страхи сами собой испарялись, уступая место тому необыкновенному волшебству, что ощущает любой актер, представший хотя бы однажды перед публикой.
Задумка нашего руководителя добавить колоритности и зрелищности в виде живого песика удалась на все сто процентов. Ну, то, что это песик, знали лишь мы с Ивановым, внешне – прям натуральный волчонка. Я назвала его Гвидоном. Гвидон вел себя послушно, облизывал мне руки и во время спектакля был очень смирным. И так я к нему прикипела, что после финального поклона взмолилась:
– Михаил Михайлович, отдайте мне собачку. Пусть со мной в доме живет.
– Лизавета Васильевна, голубушка, вы бы лучше мужа дома поселили, а не собаку, – вздохнул дирижер, печалясь о моей бабьей судьбе. – Но, раз уж так нравится животина, забирайте, конечно.
Чмокнула мужчину в щеку и ушла в гримерку, которая была у нас с другими актрисами общей. Сюда уже нанесли цветочные корзины, с вложенными в них карточками от дарителей.
Переодевая сценический наряд в свое платье, прислушивалась к женской болтовне, не имеющей отношения к только что отыгранному представлению. Обычное дело, так мы переключались к обыденной жизни, а то бывали случаи, вживался кто-нибудь из актеров в свою роль накрепко и к реальности уже не возвращался, так и ходили по улицам, воображая царев, да королевишн. Сколько таких в лечебнице для умалишенных… и не счесть.
– На спиритический сеанс позвали, – посвятила в свои планы Глафира Тихоновна. – Татьяна говорит, стол какой-то особенный купили, с подсветкой. Призраки так и притягиваются.
– Да что их притягивать, – натянула башмак на узкую ножку Людочка Рябинина. – Они по Кузнецкому мосту и без спиритического сеанса всякого шляются. Мой сосед с сапожной мастерской давеча своими глазами видал.
– А я слыхала, Ванька-Каин опять объявился под Каменным мостом, – зловеще произнесла Анастасия Терлецкая.
– Помер он. Сто годков назад, как помер, – покачала головой Глафира.
– Вот именно, – нагнетала Настасья. – Помер. А все возвращается, народ пугает. Лизавета Васильевна, ты ведь у нас на Москворецкой живешь. Мост-то недалече, под которым упырь хоронится. Не ходи там одна-то, вечерами особливо.
– Не буду ходить, – засмеялась, пребывая в радостном настроении после премьеры и оттого, что собачонку мне подарили.
Театр покинула со двора, пряча под плащом Гвидошу. Поклонники и сюда пробрались. На колени бухаются. Ручки целуют. В любви признаются. Рублики суют. И студенты тут, и мужчины солидные. Я всем улыбаюсь, а сама спешу к поджидающему экипажу. Знаю я всех этих поклонников. Проходила. Разочаровалась. Женщину красивую подле себя хотят видеть, время приятно проводить, перед другими мужчинами хвастаться. А жениться на актрисе и не хочет никто, мол, зачем такая жена, которая себя публике дарит, а не мужу.
Лошадки бегут бодро, и через десять минут я уже дома. Дом у меня небольшой, никак не особняк, но зато свой собственный. И горничная имеется. И даже повариху себе приходящую позволяю.
– Все ли хорошо прошло, Лизавета Васильевна? – справляется Маруся, прислуживающая мне.
– Аншлаг, – вынимаю из-под плаща Гвидона.
– Волк! – завопила горничная.
– Маруська, собачка это. Щенок, – хохочу над глупой девкой.
– Точно собачка? – боязливо выглядывает она в сени.
– Стала бы я волка домой тащить. Погладь, – и сама глажу песика за ушком.
Маруся едва дотрагивается до жесткой шерстки и тут же одергивает руку, все равно боится.
– Лизавета Васильевна, отпроситься хочу. Маменьке нездоровится. Пустите? Утром прибегу обратно. Ужин на столе вас ждет. На завтрак пироги повариха оставила.
– Иди, Маруся. Иди. Обойдусь как-нибудь без тебя, – не покидает меня чудесное настроение. – Понадобятся лекарства, скажи. Куплю твоей маменьке.
– Вы очень добры, Лизавета Васильевна, – схватывает она с крючка свое легкое пальтишко и мигом исчезает.
Я же ставлю собаку на дощатый пол, развязываю завязки капюшона под горлом.
– Что, Гвидон? Пошли, дом покажу?
Но вместо того, чтобы, виляя куцым хвостом, бежать за мной, пес умудряется толкнуть незапертую еще на замок входную дверь и дает деру.
– Гвидон, стой! – выскакиваю за ним, да в него словно бес вселился, несется не пойми куда.
Серый мех сливается с вечерним сумраком, но зажженные газовые фонари помогают мне не потерять его из виду.
Бегу по облицованной камнем Москворецкой набережной, справа спуск к реке, устроенный для водовозов, украшенный каменными быками. Несмотря на высаженные голландские липы, пахнет здесь плохо, пылью и кислой капустой, которую тут продают в постные дни вместе с сушеными грибными вязками.
Гвидон сворачивает в сторону бань купца Горячева. Вокруг бань грязь чудовищная. И, если на набережной и люди шли, и конки показывались, здесь ни души не видно. За банями этими Волчья долина, куда добропорядочные граждане не ходят, слишком местность неблагополучная, вроде там и притон, и трактир имеется, хотя сейчас никакого разгула не слышно.
Мне бы остановиться, да обратно уйти. Но как же жалко Гвидона, пропадет ведь на улице такой малыш.
Бежать уже тяжело, дышу громко, это внешне-то я двадцатилетняя, а на деле-то сорок годков, не могу ланью уже бегать. О воре Ваньке Каине вспомнилось, которым Настя Терлецкая пугала. А ведь вот он и мост тот Каменный, прямо перед глазами.
Нет, точно поворачивать надо. Я уж было отказалась от погони, как увидела, что Гвидон остановился. Видимо, тоже выдохся. Сидит на кучке листвы, лапу лижет.