Мира Форст – Все билеты проданы (страница 1)

Мира Форст

Все билеты проданы

ГЛАВА 1. АКТРИСА

1900 год

– Лизавета Васильевна, голубушка, прекрасно выглядите, – поцеловал мне ручку Михайло Ипполитович. На самом-то деле наш любимый дирижер был Михаилом Михайловичем Ивановым, но придумал себе двойную фамилию – Ипполитов-Иванов, чтобы его не путали с композитором Ивановым, отчего вся актерская братия за глаза принялась звать его Михайло Ипполитовичем.

– Благодарю за комплимент, – скромно потупилась я, хотя в моем возрасте обычно уже не скромничают.

– И все-таки, Лизонька, в чем ваш секрет? – не он один задавал мне подобный вопрос. – Как можно в сорок выглядеть на двадцать? Я понимаю, вы не жаждете раскрывать рецепт молодости другим женщинам, не желая создавать себе конкуренции. Но меня-то, старика, уважьте.

– Вот вы меня сейчас обижаете, Михаил Михайлович. Вам самому сорок. И называете себя стариком… Выходит, я старуха? – деланно поджала губы.

– Ни в коем случае, дорогуша. – слегка смутился он. – Только не вы, Лизонька.

Мы стояли в пустом сейчас фойе театра Солодовникова, и я решила поторопить мужчину.

– Так зачем вы за мной послали, Михаил Михайлович? Мальчишка прибежал. Сказал, срочно желаете видеть.

– Да, Лизонька, срочно. Я тут решил внести небольшие поправки в наш спектакль. Придать побольше атмосферности. Но мне требуется ваше согласие.

– Поправки? – выгнула я бровь. – Перед генеральной репетицией? – в груди дрогнуло тревогой. В предстоящей премьере оперы «Сказка о царе Салтане» моя роль Царицы, жены Салтана, все отрепетировано до последнего штриха и вдруг – поправки. И для чего Ипполитовичу мое согласие?

– Именно. Я тут подумал… У нас же сказка. Декорации Врубеля – просто чудо. Но не хватает настоящего волшебства. Чтобы зрители прямо удивились и надолго запомнили.

– И что же вы предлагаете? – никак не могла представить, что он такого придумал.

– Да вот, был на днях на Трубной площади. Как всегда, торговля там идет бойкая, кого только нет, особенно, среди птиц. И щеглы тебе, и канарейки, соловьи, чижики. А уж котят и щенков сколько! Хотел соловья для реквизита приобрести. Да увидел мужика с щенками, словно волчатами. Один в один – волчонки. Лизонька, выйди в сцене на острове с этаким волчонком на руках. Зрители так и ахнут.

– Почему нет? – согласилась легко, уже представляя сенсационные газетные заголовки.

– Значит, согласна?

– Если вы, Михаил Михайлович, гарантируете, что это пес, а не волк, то согласна.

– Вот и славно. Только вы, голубушка, не признавайтесь в том никому, что собачку держали. Пусть все верят, будто волчонок. Я его завтра на репетицию принесу. Вместе посмотрим, как сцена получится.

Распрощавшись с руководителем постановки, выскользнула из здания театра. Афишные тумбы у самого входа извещали, что на премьеру все билеты проданы. Улыбнулась. Посмотреть на меня придут три тысячи сто зрителей. Ровно столько мест в пятиярусном зале.

Брать экипаж не стала, по Кузнецкому мосту надо гулять пешком. Где еще увидишь столько богатой и нарядной публики разом? Мне нравился блеск этой улицы с ее роскошными магазинами и яркими вывесками.

Меня узнавали. Оборачивались вслед. Женщины не скрывали завистливых взглядов. Мужчины – вожделенных. А как же иначе? Их всех волновали моя красота и «застывшая» молодость. Михайло Ипполитович интересовался моим секретом. Конечно, он у меня имеется. Но о нем знала только я, старый антиквар и несравненная мадам Жюдик.

С мадам Жюдик лично не была знакома, но пятнадцать лет назад я специально приезжала в Петербург во время ее гастролей, посмотреть на парижскую опереточную диву. Тогда по Невскому невозможно было протиснуться из-за поклонников примы. А ведь когда-то Анну Жюдик не хотели брать ни в одну оперу по причине неинтересной внешности и излишней полноты. В одночасье эта женщина вдруг стала неотразима.

В двадцать пять своей внешностью я была довольна, но первые морщинки уже появлялись, что и сподвигло меня искать встречи с француженкой. Увидеться с ней не удалось, но мне все равно несказанно повезло. Пользуясь знакомствами, я проникла за кулисы и, окрыленная успехом, постучалась в гримерку мадам.

Ответом стала тишина. С певицей я разминулась.

– Как жаль, – толкнула дверь, оказавшись в помещении, полном корзин с цветами.

– Творческий беспорядок, – огляделась, качая головой.

На спинке кресла – смятый халат. На гримерном столике – фантик от конфеты с эмблемой фабрики Абрикосовых.

– А это у нас что? – опустилась на коленки, поднимая с пола исписанный лист писчей бумаги. Вероятно, он откуда-то вывалился, а мадам Жюдик не заметила.

– Написано по-французски, – улыбнулась, так как свободно владела этим языком.

Я уж было подумала, что передо мной текст роли, но это оказался обрывок письма, писанный Анной к сестре.

«Жюльет, сестрица. Побывала у петербургского антиквара Фельтена на Невском проспекте, но подобного, как у меня, зеркальца Челлини у него нет. Фельтен посоветовал заглянуть в лавку Какурина, что в Москве в Брюсовом переулке. Говорит, если в России и есть у кого что-то подобное, то лишь у него. Как закончу гастроли в Петербурге, побываю инкогнито в Москве, поищу зеркальце для тебя.»

– Так это правда, – прошептала я, откладывая чужое письмо. – Выходит, зеркала, сделанные Челлини, вовсе не выдумка? Так вот в чем ваш секрет, мадам Жюдик.

Подхватив подол платья, побежала в гостиницу собираться раньше, чем планировала. Здесь мне больше делать было нечего. Я должна опередить Анну и первой оказаться в Брюсовом переулке.

– Извини, неведомая Жюльет, но зеркальце достанется мне, а не тебе.

На вокзале повезло обменять билет, и всю дорогу мысленно я подгоняла поезд. В голове так и крутилась байка, рассказанная классной дамой девочкам в женском пансионе Дюмушель, где я училась.

– Жил такой итальянский ювелир Бенвенуто Челлини, – всегда увлекательно вела свои уроки учительница изящных искусств. – Работал при дворе Франциска 1 и чем-то не угодил фаворитке короля герцогине д’Этамп. Да так не угодил, что герцогиня подослала к нему убийц. Однако другая женщина, возлюбленная сына Франциска – Диана де Пуатье, помогла Челлини тайком бежать из Франции. В награду за спасение мастер создал для нее волшебное зеркало. Посмотришься в него, и оно дает смотрящему небывалую красоту.

– Вот бы мне такое зеркальце! – первой воскликнула толстушка Катрин Шемякина.

– И мне! И мне! – заголосили другие девочки, в том числе и я.

– Как знать…, – загадочно улыбнулась Мария Филипповна. – Может быть, однажды кому-то из вас и попадет в руки старинное зеркальце работы самого Челлини.

Ту историю я слышала, когда мне исполнилось четырнадцать или пятнадцать, я почти позабыла о ней, а вот теперь, прочтя письмо Анны к Жюльет, она всплыла в моей голове до мельчайших подробностей.

Прибыв в Москву, села в тот дилижанс, чей маршрут пролегал через Брюсов переулок.

Лавку антиквара Какурина нашла благодаря вывеске. Тяжелая дверь была не заперта, но внутри стоял полумрак, ни единой зажженной лампы, а дневному свету не удавалось проникнуть хозяином в помещение из-за плотно задернутых штор.

– Чем интересуетесь? – проскрипел старческий голос.

Его обладателя я едва могла разглядеть. Видела лишь силуэт. Старик стоял на ступенях витиеватой лестницы, ведущей на второй этаж, вероятно, в жилые комнаты.

– Зеркальце, – звенел мой голос от напряжения и ожидания чуда. – Зеркальце работы Челлини.

Повисшая томительная пауза могла означать как отказ, так и размышление.

– Найдешь – оно твоё, – наконец сказал он.

ГЛАВА 2. КУПЕЦ

1902 год

– Алексей Викулович, чем тебе наша Мари не пара? – после обсуждения биржевых дел, как бы невзначай перевел мой гость беседу в иное русло. – Скромная. Пригожая. Будет тебе женой верной. Может, посватаешься? Объединим два славных купеческих рода, соединим капиталы.

– Полноте, Игнат Лаврентьевич, – отмахнулся от докуки. – Зачем я вам такой необразованный? Пойдемте, лучше покажу, какой я давеча фарфор у Рябушинского прикупил. Фигурка «Пастух и пастушка» завода Гарднера.

Игнат Лаврентьевич послушно поднялся с кресла, не подозревая о том, что я принимаю его в комнате для нежеланных визитеров. Была у меня такая шутка – деловых партнеров провожать в комнату для сделок, кого хотел видеть, пожалуйте в гостиную, а для таких вот, желающих породниться с Морозовыми – сюда.

Мы пришли в небольшой зал, где в шкафчике, выполненном на заказ, хранились у меня новые, еще не описанные для каталога поступления.

– Гляди, дорогой, – бережно вынул композицию, имевшую производственный брак, где дерево наклонилось, постамент покоробился и дал трещину из-за неудачного обжига, еще и цвет формы поменялся на желтовато-серый оттенок. – Пятьсот рубликов уплатил.

– Пятьсот? – округлились глаза собеседника. – Так с изъяном товар-то…

– Оттого и ценится больше, Игнат Лаврентьевич. Скорее всего, это одно из самых ранних изделий завода, – объяснил ему значимость фигуры.

– А говоришь, необразованный, Алексей Викулович, – пожурили меня. – Так как насчет моей Мари? – вернулся он к пристройству дочери.

– Нет у меня в планах женитьбы, – не стал обнадеживать понапрасну, аккуратно убрал «Пастуха и пастушку» обратно и, не боясь показаться грубым, сказал: – Провожу, Игнат Лаврентьевич. Дела.