Мира Армант – Красный волк. Ветер с востока (страница 20)
Почти во сне я услышал её голос. Она шептала мне на ухо:
– Мне пора.
– Останься, – я еле шевелил губами.
– Нет, не могу. Завтра… я приеду завтра. Ты будешь ждать меня в своей комнате, когда я приеду.
– Да, – сказал я и уснул.
Проснувшись к полудню, я попытался понять, было ли что-то на самом деле или всё это просто приснилось. И, как обычно, мне показалось, что без пары-тройки кружек здесь не обойтись. Для ясности. Так, начав с вина, я скоротал день в размышлениях и ожиданиях. К вечеру, изрядно во хмелю, я ждал Раду, развалившись на кровати у себя в комнате.
Она вновь появилась без стука. Я хотел было встать с кровати, чтобы встретить ее, но она жестом остановила меня и, не зажигая свет, легла рядом со мной, уже расстегивая платье. И тут, я уловил едва ощутимый запах пшеничного хлеба. Такого же как тот, который пекла моя мать.
– От тебя хлебом пахнет, – прошептал я, целуя её в шею.
Её кожа покрылась мурашками и, почти сквозь стон, Рада прошептала:
– Да, я привезла лепешки дядюшке Горгу…
Я, не дав ей договорить, закрыл её рот поцелуем, и мой язык проскользнул между ее губ.
Теперь уже мне пришлось укрощать эту норовистую «яблочную лошадку», но и в этой роли она была так же великолепна, вздрагивала подо мной и издавала ненасытные стоны, переходившие в страстные крики…
– Останешься? – без всякой надежды спросил я, когда мы насытили свою страсть.
Рада улыбнулась. Молча встала с кровати и, на ходу накинув платье, вышла из комнаты, бросив на прощанье:
– Завтра вечером!
Как только дверь закрылась за ней я заснул.
На третий день я опять ждал ее в своей комнате уже изрядно пьяный. В этот раз она принесла с собой запах парного молока и одарила новой волной воспоминаний о моем детстве. Близость наша стала нежной и долгой, теперь мы, словно изучали друг друга, получая и возвращая обильные ласки.
Касаясь ее безупречного тела, я упивался молочным, ароматом, проваливался в далёкое прошлое. К моему стыду было в этом что-то личное и очень порочное. Вспоминался родной дом, стол посреди комнаты, миска с ломтями пшеничного хлеба и моя молодая мать, наливающая парное молоко из большого кувшина в глиняную кружку…
С Радой мне было очень хорошо, и это была не просто очередная случка, а возвращение в родные пенаты одинокого бродяги-кобеля…
Четвертый день своего проживания в «Вечной жизни» я вообще помню смутно. К вечеру я был не просто сильно пьян, я был очень сильно пьян, но Раду ждал. Ждал и уснул. А проснулся от чьих-то объятий и… от сильного запаха сырой рыбы. Я открыл глаза и увидел в темноте Раду. Она улыбалась, как обычно, но, прижавшись к ней, я почувствовал, что вся она была мокрая и холодная.
– Что с тобой? Ты замерзла?
– Я привезла дядюшке Горгу рыбу, – ответила она. – Семь бочек речной рыбы. Вся пропахла этой проклятой рыбой, пока возилась с ней.
– А почему ты мокрая?! – спросил я.
– Я очень переживала, – смутилась Рада и прошептала. – Даже мне не нравится этот запах, а уж тебе… Это ведь не яблоки. И не хлеб с молоком…
– Откуда ты знаешь? – потрясённо спросил я.
– Знаю. Теперь я многое знаю… Я боялась, что ты отвергнешь меня. Здесь, у дядюшки Грога я попыталась помыться, но этот привязчивый запах… Он не отстает. Мне кажется, он уже всегда будет со мной. – она замолчала и виновато опустила глаза.
– Рада, милая моя Рада! Знаешь ли ты, что мой отец был рыбаком? – сказал я ей тогда. – Для меня нет ничего ужасного в запахе рыбы. В родительском доме через день пахло сырой рыбой. Не переживай! Лучше иди ко мне, я тебя согрею. Ты вся продрогла.
И я, поцеловав Раду за ухом под мокрыми волосами, перевернул ее на живот и лег сверху. В этот раз она была необычайно покорна, молчалива, извивалась подо мной и лишь в самом конце застонала, как не стонала никогда раньше.
На следующий вечер она снова пришла ко мне словно видение из сна. Разбудила и легла рядом. И снова от нее пахло рыбой, и вновь пряди ее мокрых волос холодили мою грудь и живот. Мне опять пришлось согревать ее озябшее тело и, несмотря на мое изрядное подпитие, я ощутил такой экстаз, которого не испытывал ни с одной из женщин-предшественниц моей Рады.
Едва мы отдышались, она собралась уходить. И вдруг, случайный свет, попавший в окно с улицы, на мгновенье осветил ее лицо. А надо сказать, что я уже давно не видел ее лица при свете, ведь почти все наши встречи случались в сумраке. Так вот, когда я мельком увидел его, оно было бледным, словно разбавленное водой молоко, а под обеими глазами темнели синяки. Я тут же вскочил с кровати и на неверных ногах подошел к ней. Она закрыла лицо руками.
– Кто это сделал?! – спросил я.
Она лишь мотала головой и ничего не отвечала.
– Кто?! – настаивал я. Но Рада так и стояла голая передо мной, закрыв лицо руками.
– Муж?! – предположил я.
Женщина промолчала и на этот раз. Тогда я сел на кровать и, опустив пьяные глаза, сказал:
– Я, завтра же утром! Завтра утром! Слышишь! Явлюсь к нему и все расскажу про нас. Все расскажу! Я не позволю ему… – выкрикнул я и, стиснув зубы, поднял взгляд… Рады уже не было.
Ночью я почти не спал. Хмель медленно выходил из меня. Я ворочался и все представлял нашу встречу с мужем Рады. Думал и прикидывал, какой он из себя. Я подбирал слова для мужского разговора. Потом представлял, как разобравшись с благоверным Рады, мы соберем её вещи, и отправимся ко мне на родину, туда, где все запахи такие родные и любимые. С этими мыслями я ненадолго задремал.
Под утро, словно что-то кольнуло меня в сердце, я встал с кровати, трясущимися руками натянул на себя одежду и направился в трапезную. Зал был пуст, только лишь Горг стоял у одного из столиков и вяло тер его тряпкой. Как раз он-то и был мне нужен. Я подошел к трактирщику и сел перед ним на стул.
– Горг! – обратился я к старику.
Он прищурившись посмотрел на меня, отложил тряпку и молча ушел для того, чтобы через пару минут вернуться с початой бутылкой вина в руке. Поставив ее на стол, он присел рядом со мной и кивнув хрипло сказал:
– Выпей.
Я откупорил бутылку, сделал пару больших глотков и протянул ее трактирщику. Но тот лишь отрицательно покачал головой:
– Я же говорил тебе, что утром не пью. А тебе, мне кажется, надо.
– Горг, скажи мне, где живут твоя племянница и ее муж? – спросил я трактирщика и сделал еще несколько глотков.
– Зачем тебе? – немного помолчав, хрипло поинтересовался Горг.
– Хочу купить у них рыбы… много рыбы! – соврал я.
– Послушай, – сказал мне Горг, – ты что-то выдумываешь, и я не могу понять для чего. Эта семья никогда не торговала рыбой. И я даже скажу тебе, почему они этого не делают, хотя вполне могли бы. Муж Рады падает с пеной у рта и трясётся как сумасшедший только прикоснувшись к рыбе.
Я был очень удивлен. Но подумал: «Старик чего-то не знает».
– Ну, хорошо. Я возьму у них яблок и молока. Что там еще у них есть?! Мне много чего нужно. – выпалил я и приложился к бутылке.
Пристально посмотрев на меня, старик лишь отрицательно покачал головой:
– Боюсь, сынок, что сейчас не самое подходящее время…
– Почему? – удивился я.
– Горе у них в семье… Рада покинула этот мир…
– Как?! – опешил я.
– Утопилась в реке… или утопили… кто ж знает-то.
– К-к-когда? – я запинался, а сердце мое неожиданно пустилось вскачь.
– Третий день уже пошел. Сегодня погребенье и… – трактирщик безнадёжно махнул рукой, – всё… Вот так! А ты говоришь… рыба, яблоки…
– Ты врёшь, старик, я же только вчера видел ее!
– Мне бы наказать тебя за эти слова, – глаза Горга внезапно сверкнули огнём и тут же погасли, – но я понимаю – молодость. Ты видел Раду?
– Ну… да… – неуверенно проговорил я.
– Обознался, значит, – Горг покосился на почти пустую бутылку в моей руке, намекая на то, что я с пьяных глаз спутал Раду с другой женщиной. – Правда, таких красавиц в нашем городке больше нет. Одна она такая… была – Рада. А жила она за холмом, на…
– Не надо, Горг! – отрезал я, чувствуя как неожиданные спазмы сжимают горло. – Не надо… теперь.
Мне пришлось в несколько глотков допить яблочное вино. Иначе, я бы просто разрыдался, прямо тут, перед трактирщиком.
– Ну, как знаешь. – сказал Горг и собрался было уходить, но увидев, что я поставил на стол пустую бутылку, сдвинул брови:
– Завязывай ты с этой привычкой, сынок! – старик подошел к столу и забрал пустую бутылку.