Мира Арден – Мы, которых я не знала (страница 15)
Коврик с надписью “Добро пожаловать”
Утро было как утро. Ничего нового, кроме опухшего лица в зеркале, которое всё никак не хотело соглашаться с понедельником.
Валентина на автомате включила чайник, бросила в термос вчерашний пакетик и, влезая в привычную «униформу» – серые спортивные штаны и свитер с пятном от чего-то сладкого – направилась к двери.
Ключ, замок, щёлк – и она вышла на лестничную клетку.
И застыла.
Её коврика не было.
Того самого – облезлого, потерявшего форму, цвета и смысл. С дыркой посередине, как память о соседе с третьего, который когда-то курил прямо у дверей, роняя окурки с философской небрежностью.
“Добро пожаловать!”– жирными, весёлыми буквами, как будто не к ней домой, а на пикник к радужным единорогам.Вместо него лежал новый. Яркий. Жёлто-зелёный, как обёртка от освежающей конфетки. И с надписью.
Валентина поджала губы.
– Что за цирк…
Наклонилась. Потрогала коврик. Новый. Мягкий. Как будто из рекламной рассылки.
– Где мой коврик?..– тихо спросила она у двери, стены и внезапной яркости этой восторженнойрадости.
Третий этаж пуст. Никого.Обернулась – может, шутка? Кто-то из соседей решил «осчастливить»? Но дверь напротив была закрыта. Под ней – чужой коврик. Чёрный. Строгий. Как его владелец в пенсне и шапке-ушанке.
Она стояла и смотрела на это “добро пожаловать”, как на пощёчину.
– Кому я тут нужна, чтоб ещё и добро пожаловать?!
Её прежний коврик был… её.Потёртый, но надёжный. Седой, как старый друг. Он знал её обувь, её шаг, её раздражение от мусорного бака у подъезда.
А этот – чужой. Чистый. С подмигиванием. С претензией.
Он остался на месте, пружинисто распластавшись – как будто нарочно.Она медленно открыла дверь обратно. Зашла. Вернулась с тряпкой – мимоходом зацепила коврик ногой.
– Ах ты, прилипала позитивная…– пробормотала Валентина. – Влез в мою жизнь, как будто кто звал.
Смотрящий в подъезд своей бессовестной доброжелательностью.Она закрыла за собой дверь. И коврик остался лежать.
Словно знал, что ей опять не выспаться, и ждал – как назло.На следующее утро коврик по-прежнему лежал. Весёленький. Улыбчивый.
– Добро пожаловать… ещё скажи – заходи, раздевайся, чувствуй себя как дома…Валентина покосилась на него, когда выходила – и прошипела:
Соседка с пятого – та, что раньше здоровалась только в високосный год – вдруг остановилась у лестничного пролёта, глянула на неё и… улыбнулась.
– Ой, Валечка, доброе утро! Кофточка у вас такая уютная!
Валя вгляделась в пятно на рукаве. То ли варенье, то ли соус. То ли жизнь.Кофточка. Уютная. У меня.
– Угу, – пробормотала она, зажав пакет с мусором.
На подоконнике у почтовых ящиков вдруг появился цветок в горшке. Настоящий. Живой. С подписью на картонке:
“Для настроения. От неизвестного.”
– Здравствуйте.А подъездный мальчишка, который обычно сплёвывал жвачку под её дверь, внезапно придержал ей дверь и сказал:
Валентина чуть не уронила пакет.
– Здравствуйте… тебе, – пробормотала она, отойдя на шаг.
Что-то происходило.
Как будто весь дом решил сменить настроение на «бодрое», а её не предупредили.Это был не подъезд. Это была психологическая атака.
– Заговор…– шептала она себе, поднимаясь домой. – Заговор доброжелательности…
Вышла обратно.Она вошла в квартиру, кинула ключи, встала в коридоре. Постояла.
Посмотрела на коврик.
Он лежал всё так же. Лицом вверх. Шрифт игривый. Цвет – будто под заказ к весне.
Взялась двумя пальцами, как за грязную тряпку, и перевернула его.Валентина присела на корточки. Молча.
Теперь – просто коврик. Без слов. Без зова.Надпись скрылась.
И даже чуть успокоилась.Она выдохнула. Зашла обратно.
Как будто поставила забор между собой и этим сюсюкающим миром, где все вдруг решили, что улыбаться – это обязательно.
***
Утро. Вторник.
“Добро пожаловать” сияет, как вызов.Валентина выходит из квартиры и… останавливается. Коврик снова лежит лицом вверх.
– Ты издеваешься?
С таким выражением лица, будто припечатывает судебное решение к столу.Валя не глядя переворачивает его обратно. С силой.
Тот же шрифт. Тот же дебильный энтузиазм.Среда. Встаёт по будильнику, выходит – коврик опять надписью вверх.
Тщательно, с холодным интересом.Она опускается на корточки, смотрит.
– Кто? Кто ты? Кто решил, что мне надо, чтоб меня куда-то “приглашали”? Кто лезет со своим обаянием?
Опять переворачивает.Медленно. Почти ритуально.
Повторяется всё до миллиметра.Четверг.
Тихая война началась.
Днём в автобусе она сидит и думает.
«Володька бы посмеялся. Сказал бы – ну коврик, Валь, серьёзно? А потом перевернул бы сам, молча. Или выкинул. Или подложил бы новый. Без слов. Как он умел».
«Аня бы… не знаю. Наверное, в Инстаграм выложила. “Мама устроила войну коврику, милота.” И смайлики. Аня умеет делать милоту».
«Ира… Ира бы поняла. Она всегда понимала. До монастыря. А потом – всё. Телефон отключила. Пишет письма от руки, присылает на Пасху. В одном было: “Не закрывайся в себе, Валя. Не упирайся в стены.” А я что – в стены упираюсь? Я просто хочу коврик без слов».
Вечером Валентина садится на табурет в прихожей.
Тишина. Только холодильник дышит с хрипотцой.
В квартире – одна жизнь.На вешалке – один плащ, один пакет. На тумбочке – один ключ.
Это граница.Коврик под дверью – это уже не коврик.
Между реальным одиночеством и принудительной доброжелательностью.Между её тишиной и их вежливостью. Между “я дома” и “мы все тут рады вас видеть”.
И снова видит надпись.В пятницу утром она снова выходит.
Будто рассматривает памятник.Смотрит. Долго. Не торопясь.
И говорит, шепча, чтоб не услышали:
– Это я тебе не “добро пожаловать”, а “до свидания”.