Мина Гош – Хайо, адотворец (страница 45)

– Да, мы выжидаем, – сказала Авано, выдержав взгляд Хайо. – Из-за этого выжидания никто не сделает нас героями наших собственных историй. Никому не нужны бессильные герои. Всем нужен герой, который действует, а не ждет.

– Вроде Волноходца?

– Он мой герой навеки. А как у тебя, Хайо-тян? Кто спас тебя, когда ты не могла спастись сама?

– Моя похитительница. – Хайо всмотрелась в кончики пальцев Авано с вполне человеческим рисунком кожи. – Она похитила меня, чтобы отомстить, но вскоре ей наскучило, и она меня отпустила.

– А я была товаром на обмен. Но предпочла бы месть. – Авано отпустила руку Хайо и отодвинулась. – Китидзуру-сан сказал, что ты советовала ему отменить это представление.

– Он объяснил почему?

– Да, ты боишься, что его невезение всех убьет.

– Сомневаешься?

– В зале будет Волноходец. Если Китидзуру-сан погибнет в его присутствии, это будет означать, что бог-хранитель не уберег своего подопечного, я уж молчу про сидящих в зале последователей. Такую метку он просто не потянет. Тем более что здесь я. – Авано расправила плечи, приосанилась. – Волноходец точно не допустит, чтобы моей жизни что-либо угрожало. Спорю на что угодно.

– Так ты игрок?

Авано медленно расплылась в улыбке:

– От хорошей ставки не откажусь.

Хайо вдруг осенило:

– Ты думаешь, что Волноходец сам насылает неудачу на Китидзуру!

– Это объяснило бы его метки. Я не хочу так думать и сегодня спорю на что угодно, что это не так. Зачем бы он так делал? Какое отношение Китидзуру-сан имеет к Хаманоёкохо или Сжигателю?

– Понятия не имею, – солгала Хайо. Она отметила, что Авано ведет себя так, словно Нацуами здесь вообще нет. – Но мы разберемся.

– Укибаси-сама! – позвал кто-то, и Авано поклонилась, быстро просигналив Хайо: «Позже», а потом обернулась к даме в соседней ложе.

– Кажется, Волноходец сейчас не присматривает за своей любимицей, – заметил Нацуами, не отрывая взгляда от буклета, который читал. – Странно.

Действительно, в ложе Авано не было никакого привычного голубого крабика, да и морем не пахло. Хайо уселась.

– О чем это говорит?

– Если бог набирает слишком много меток, ему становится сложно видоизменяться, – пояснил Нацуами. – Он должен оставаться в одном обличье, чтобы как-то справляться.

– Ты ведь тоже не хочешь верить, будто Волноходец готов навредить Коусиро?

– Не хочу. Но вокруг слишком много всего, во что мне не хочется верить, и придется выбрать что-то одно. – Нацуами перевернул страницу. – Иначе мой мир станет текучим, как Межсонье.

Зал заполнялся. Где-то хрустнула веревка.

– Люди могут попасть в Межсонье? – громко спросила Хайо.

– О да, – удивленно ответил Нацуами. – И дело не в сознательном выборе или в яшиори, просто любое создание, которое считает себя богом, человеком, котом или тараканом, – короче, любое мыслящее существо – связано с Межсоньем. Как ведро на веревке, которое можно спускать в подземный колодец и поднимать.

– А в качестве воды там что? Сны?

– Все, о чем можно подумать или увидеть во сне, грядущее и былое. Именно поэтому боги могут туда входить, а при помощи яшиори еще и осознанно, потому что наша природа отчасти начинается с мечты, наши духовные имена и облики рождены грезами. – Нацуами закрыл буклет. – Ты спрашивала меня о сновидениях. Тебе что-то пришло на ум? Или… в него?

– Все хорошо, Нацуами. Мне ничего не грозит. – Нацуами пристально глядел на Хайо. Похоже, она его не убедила. Придется продолжить. – Получается, если в Межсонье хранится все, что когда-либо бывало или будет в наших мыслях, то значит, там же лежат твои воспоминания и духовное имя. Я подумала, что, может, ради этого Токифуйю и принимал яшиори. Вот и все.

Буклет выпал у Нацуами из рук.

– И… все?

– Ну, не все. Я просто подумала: а что, если бы я туда отправилась? У меня же есть сила древних богов несчастья. Может, я смогла бы.

– Хайо! – Нацуами схватил ее за запястье и в ужасе вытаращил на нее глаза. – Не надо спускаться в Межсонье, даже ради меня. Особенно ради меня. Ни одна из моих утрат не стоит того, чтобы потерять тебя и Токи: ни мое имя, ни воспоминания, ни личность – так что я не желаю, чтобы кто-то спускался туда ради меня.

Из-за платка его сбивчивая речь звучала невнятно и приглушенно, но страх пробивался наружу отчетливо, как и ответ на вопрос, которым Хайо задавалась уже не впервые.

– Ты ведь все знаешь, да?

– Не понимаю тебя.

– Про Падение Трех тысяч троих. – Хайо заговорила тише. – Ты знаешь, что натворил, и бежишь от этого.

Он знал. Хайо была практически уверена. Нацуами знал, что Токи пытается поддерживать в нем блаженное неведение относительно событий Падения Трех тысяч троих, и его это устраивало. Неведение было легче правды. Проще, чем жить с осознанием, что Нацуами собственноручно в одну ночь уничтожил три тысячи человек и что Токи навсегда теперь привязан к нему как соглядатай, на случай если бог-убийца вновь воплотится в его брате.

Хайо решила не отступать:

– Нацуами, не ври себе. Ты притворяешься, будто ни о чем не знаешь, не ради Токи, а ради себя самого.

Он резко отстранился:

– Я все равно не понимаю, о чем ты.

В соседних ложах резко засуетились, несколько голов синхронно оборотились к Авано Укибаси, а потом отвернулись, чтобы не быть уличенными в излишнем любопытстве.

Воздух вывернулся наизнанку, раскрываясь и раздвигаясь вокруг какого-то невидимого объекта, и в ложу вошел Волноходец, появившись буквально из ничего. Выглядел он просто ослепительно – в одеждах цвета морской волны, в бусах из янтаря и красного агата, с гордо поднятыми над головой алыми коралловыми рогами, увитыми светлыми отрезами ткани, и с затейливо уложенными по бокам сияющими зелеными волосами.

Невидимая волна неуютно коснулась лица Хайо, молча приветствуя ее.

Волноходец что-то шептал в ухо Авано. Хайо достала заранее приготовленную соломенную куклу и подала ее Нацуами – это была катасиро для Коусиро, на ней Нацуами сосредоточит свое желание видеть Коусиро целым и невредимым и таким образом защитит его. Простое колдовство, посильное для большинства людей. Нацуами справится. Еще у нее с собой была целая пачка бумажных катасиро и карандаш – чтобы делать фигурку за фигуркой по мере того, как Коусиро будет сжигать их на протяжении представления.

Хайо прижала карандаш к бумаге. Неужели это максимум, на который она способна? Издалека наблюдать за Коусиро и кое-как ловить крупицы того торнадо из невезения, который окружил танцора?

Как ни прискорбно, но… да. Будет проще разведать информацию о хитоденаши за спиной у полиции, так что яркие выходки вроде разрушения театра отменяются. И потом, если на ее стороне будут ребята Охне, это может сыграть ей на руку.

Хайо взглянула на соседнюю ложу. Волноходец замолчал. Откинулся в кресле. Выражение лица Авано сменилось с равнодушного на ошеломленное, и тут, словно дождавшись, когда Волноходец усядется, свет в зале погас.

На сцену вышел актер – тот самый, свирепый, с алебардой. Мацубэй. Он встал на колени и низко поклонился зрителям.

– Добрый вечер всем глазам и ушам, трикотажу и шелкам, а также клопам и блохам, которые бесцеремонно скачут с одного на другое. – Громкий голос разнесся до самых стропил театра. Оттуда раздался смех, сопровождаемый вспышками силы, исходящими от множества маленьких алтарей. – Мы рады приветствовать вас в Син-Кагурадза! У меня есть объявление. В нашей программе произошли изменения. Сегодня в качестве последнего спектакля Китидзуру Кикугавы в Син-Кагурадза будет представлена новая пьеса, посвященная его покойному брату, а также меценату этого сезона компании «Укибаси Синшу»! – Мацубэй указал на Авано и Волноходца, зал разразился аплодисментами. Авано улыбнулась и кивнула. – Пьеса поставлена самим Китидзуру, – продолжал Мацубэй. – Китидзуру Кикугава и вся танцевальная труппа син-кагура просят извинить их за эту последнюю вольность. Мы представляем спектакль «Братья Кога: охота на безымянного бога»!

Весь театр загудел в предвкушении.

– Они ведь не это репетировали? – спросила у Нацуами Хайо.

– Нет, – немного подумав, ответил он. – История о братьях Кога – классика син-кагура. Видимо, сейчас сыграют новое прочтение.

– О чем эта история?

– На охоте убивают адъютанта сёгуна – это делают два брата, чтобы отомстить за своего отца, ну и дальше разбираются с последствиями. Пьеса о мести, если кратко.

Вступил хор, застучали барабаны, на сцену вышли братья Кога.

«Дорогуша».

Хайо почувствовала уколы маленьких клешней под волосами, за левым ухом. Когда погас свет, долговязая фигура Волноходца исчезла из ложи Укибаси. Авано снова осталась одна.

«Молчи. Пиши ответ на ладони. Я увижу».

Зрители, а с ними и Нацуами, громко зааплодировали. Старшего брата играл Китидзуру Кикугава – Коусиро. На сцену он вышел с горящим взглядом, подчеркнутым гримом. В роли младшего выступал актер из той же труппы, молодой и талантливый, но до Коусиро ему было далеко – что как раз идеально отразилось в образе персонажа. Сине-белые одежды выразительными драпировками лежали на плечах и талиях. Завязки на наручах и поножах пылали киноварью осенней листвы. На сцену братья вылетели яростной вспышкой энергии, ослепляя белоснежными лицами и подведенными алым глазами.

Хайо раскрыла ладонь и задвигала карандашом: «Я тебя слушаю».