Милослав Стингл – Последний рай. Черные острова (страница 73)

Когда корабль из Марселя привез наконец Гогену часть гонорара, причитавшегося ему за проданные в Париже картины, он вернулся в Пунаауиа и попробовал снова взяться за кисть. Второго ребенка Паууры — первый умер вскоре после родов — Гоген опять назвал Эмилем, так же как и мальчика, которого когда-то родила ему Техаамана.

Это радостное событие послужило толчком для создания двух тематически очень сходных картин, вероятно, последних работ Гогена, созданных на Таити. После этого художник занимался только литературным трудом. В Папеэте в то время издавался журнал «Осы», на страницах которого Гоген, отложивший палитру, вступил в бой с местными представителями власти. Позже он начал даже издавать свой собственный сатирический четырехполосный журнал «Улыбка».

Свою недолгую журналистскую и писательскую деятельность— в 1901 году во Франции была издана знаменитая книга Гогена «Ноа Ноа» — художник закончил, покинув в августе 1901 года Папеэте. Он отправился на Маркизские острова, о которых давно мечтал, полагая, что аборигены живут там так же, как и в доколониальные времена.

Вначале Гоген хотел попасть на остров Фатува[126]. Но так и остался в деревне Атуона, на острове Хива-Оа, где впервые ступил на берег. На этот раз его карман не пустовал. Гоген выгодно продал в Пунаауиа хижину, земельный участок, где выращивал ваниль, и пальмовую рощу, насчитывающую более ста деревьев. Итак, впервые за последние десять лет Гоген заключил выгодную сделку и впервые не был стеснен в средствах. Поэтому в Атуоне он смог выбрать хороший участок земли. Дом Гогену на этот раз построил местный колдун и плотник Тиока, ставший потом лучшим другом Гогена на Маркизских островах.

Здесь, в деревне Атуона — французском административном центре архипелага, — уже чувствовалось влияние столь горячо ненавидимой Гогеном «цивилизации». Представители ее, главным образом служители католической церкви, особенно епископ Мартен, не были в восторге от нового переселенца. Мартену не нравился построенный Гогеном в Атуоне двухэтажный дом, который художник украсил деревянными барельефами с надписями. Одна из них, например, внушала островитянам: «Любите и будете счастливы».

Любовь Гоген представлял себе несколько иначе, чем преподобный Мартен. Свое атуонское жилище Гоген называл «Веселый дом» или «Дом любви». К наслаждению Гоген призывал и паству духовного отца Маркизских островов.

Так же как и на Таити, на Маркизах Гоген приглашал к себе полинезийских девушек. Их было немало, но, к сожалению, ни одна не годилась для роли новой вахине. Все они казались художнику слишком старыми. Дело было в том, что монахини организовали в деревне школу, обязав всех местных девушек в возрасте до пятнадцати лет посещать ее.

Впоследствии Гоген обнаружил, что «обязательное образование», к счастью для него, ограничивалось лишь деревней Атуона. И он нашел себе новую жену — четырнадцатилетнюю Ваеохо, уроженку долины Хекеани, расположенной примерно в двух часах ходьбы от Атуоны. Зажиточный по местным понятиям, Гоген мог на этот раз передать родителям Ваеохо богатые подарки, в том числе даже швейную машинку.

Ваеохо, как и прежние вахине, — окружила художника всяческой заботой. Он опять мог рисовать. Однако на этот раз позировала ему не «жена», а рыжеволосая Тохотауа, жена колдуна Хаапуани, которая в музее Гогена фигурирует на знаменитой картине «Контес барбарес». Хаапуани, в свою очередь, изображен на другой картине Гогена, названной просто «Колдун».

За первые несколько месяцев пребывания на Маркизских островах Гоген написал более двадцати картин. Он регулярно посылал их парижскому торговцу Воллару, с которым заключил контракт на длительный срок. Теперь деньги поступали регулярно.

На седьмом месяце беременности Ваеохо ушла от Гогена и вскоре родила девочку. Эта девочка, а также сын Паууры Эмиль второй во время моего посещения Полинезии были еще живы. Дочь художника до сих пор живет на том же острове — Хива-Оа.

По старой привычке Гоген стал подыскивать себе новую вахине. Однако преподобный отец Мартен строго-настрого запретил верующим посещать «Веселый дом». Тогда вспыльчивый Гоген отомстил своему врагу. Он создал две скульптуры: одна изображала епископа с дьявольскими рогами, а другая — жену пономаря Терезу, которую все знали как любовницу Мартена.

Так Гоген объявил войну всемогущему Мартену. И проиграл ее. Жители деревни перестали встречаться с художником. В «Веселый дом» стали ходить теперь только мальчик, слуга Гогена, верный колдун Тиока да миссионер Вернье, который лечил художника. Потомки пастора Вернье до сих пор живут в Полинезии. Готовясь к путешествию на Таити, я знакомился с основами таитянского языка по учебнику, составленному сыном атуонского пастора — Вернье вторым, представителем следующего поколения династии миссионеров.

Вернье, конечно, по-настоящему не лечил Гогена. Своими посещениями и беседами он лишь облегчал страдания всеми покинутого художника в тот момент, когда болезнь вновь взялась за него. На этот раз даже у выносливого Гогена не хватало сил. Один сердечный приступ, потом второй. В довершение всего Гоген, который всегда очарованными, влюбленными глазами смотрел на свою Полинезию, ослеп.

9 мая 1903 года маленький слуга Гогена обнаружил своего господина в постели без признаков жизни. Он позвал колдуна Тиоку. Тот пришел в «Веселый дом» и попытался разбудить Коке, но безрезультатно. Гоген был мертв. Колдун пропел над ним древнюю полинезийскую погребальную песню. А в полдень того же дня, менее чем через три часа после того, как Тиока убедился в его смерти, художника похоронили на маленьком атуонском кладбище. Служители церкви всё сделали для того, чтобы как можно скорее избавиться от нежеланного гостя.

Имущество Гогена было продано с молотка в столице Французской Полинезии, чтобы оплатить возросшие в конце его жизни долги. Последнюю картину Гогена аукционер поднял вверх ногами, назвав ее «Ниагарский водопад». Один из столь же весело настроенных участников торгов заплатил за это произведение великого художника целых семь франков. Столько же платили Гогену в день во время его краткой службы чертежником колониальной администрации.

Через несколько лет за картинами Гогена стали охотиться самые большие и богатые художественные галереи Европы и Америки. И вместе с ростом цен на них, ростом их всемирной славы все известней становилась легенда о «последнем рае», для распространения которой Гоген сделал больше, вероятно, чем кто бы то ни было.

Музей фонда Зингера подробно рассказывает о полинезийском периоде творчества художника. И я не мог без волнения следить за тем, как складывалась судьба этого человека, так преданного Полинезии и так любившего ее женщин.

Экспонаты музея говорят нам о Гогене то, что сейчас стало уже широко известно. Но многое, очень многое еще предстоит узнать. Некоторые картины, написанные художником на Таити и Маркизских островах, пока не найдены. Неизвестна судьба его досок — резьбы по дереву. Поэтому в те места Полинезии, где жил Гоген, приезжают не только этнографы, но и сотрудники художественных галерей, историки искусства, коллекционеры и торговцы картинами. Они ищут здесь произведения гениального художника.

МУРЕА[127] — КАК СЕРДЦЕ…

Самое интересное я предпочитаю оставлять на конец. И здесь, на островах Общества, тоже. После священной Раиатеа, после удивительной Бораборы и веселой Тахаа, после знаменитого Таити у меня остается еще одна цель — попасть на остров Муреа. Он расположен к северо-западу от Таити и виден с большей части его побережья, особенно из тех мест, где жил когда-то Гоген.

Прямо напротив Пунаауиа на расстоянии менее двенадцати миль из моря поднимается призрачный, но от того не менее прекрасный замок с высокими вулканического происхождения стенами. За ними под охраной островерхих базальтовых скал спит самый крупный кратер Французской Полинезии. Его диаметр достигает десяти километров. А правее, словно огромный маяк, торчит господствующая над островом гора Тохивеа, несущая свою вершину на высоте тысячи двухсот метров.

Тохивеа зовет меня на Муреа. Я сажусь в Папеэте на баркас, который перевозит ваниль, и отправляюсь на свой, к сожалению, последний оставшийся остров.

О мире дальних стран, о Полинезии — стране самой далекой и самой прекрасной — я мечтал с детства. Когда мне было всего одиннадцать лет, я выписывал из книг о Новой Зеландии маорийские слова, пока не получился настоящий словарь, который я знал наизусть лучше таблицы умножения. Я всматривался в большой атлас, в котором рядом с манящим Таити, к моему удивлению, вырисовывались контуры еще одного острова — Муреа. Тогда мне, романтически настроенному подростку, показалось, что по форме он напоминает человеческое сердце. И когда я сейчас смотрю на большую, подробную карту, сопровождающую меня по дорогам, о которых я так давно мечтал, мне действительно кажется, что Муреа похожа на сердце.

Ленивый баркас, груженный ванилью, нацелился в верхнюю его часть, которая на моей карте называется бухтой Пао Пао. Я много видел на белом свете фьордов, заливов и лагун. Но эта бухта кажется мне красивейшей в мире.

Наш баркас обогнул с внешней стороны рифа западный берег Муреа. А затем через Теарароа — один из трех северных проходов в коралловом барьере — вошел в Пао Пао. Вода в бухте ярко-синяя. Берега скрывают зеленые заросли, но сразу же за дорогой, окаймляющей Пао Пао, вздымаются черные горы острова и среди них — как Корковадо этой тихоокеанской Гуанабары[128] — восьмисотметровая Моуапйта — «Деревянная гора». Даже с борта корабля видны черные отверстия — пещеры в темной — стене величественной горы. Там в ладьях-саркофагах покоятся вечным сном вожди Муреа. Отсюда лежал их путь «на тот свет».