Миллер Роудс – Спорим, ты пожалеешь об этом (страница 2)

– Это будут лучшие четыре тысячи долларов, потраченные на то, чтобы увидеть, как кто-то выглядит сексуально в гневе, – говорит он и ухмыляется.

Я медленно оборачиваюсь на него, и сердце непонятно почему подскакивает.

– Это твои лыжи?! – спрашиваю я, держась за обломки.

– Считай это моим вложением в шоу, – лениво отмахивается он.

– Ты ненормальный.

– Люблю дорогие удовольствия.

Я добиваю остатки лыж и выпускаю всю свою злость на последний удар. Когда последняя щепка разлетается, я тяжело, но с облегчением выдыхаю и только сейчас начинаю приходить в себя. Легкая дрожь пробегает по пальцам и в груди остается странное пустое место. Я смотрю на крошки дерева у своих угг и понимаю, что слегка перегнула палку – в буквальном смысле.

– Оо, мой Бог, – оборачиваюсь я к нему, осознавая всю серьезность ситуации. – Мне так жаль, правда, я…

– Расслабься, – мотает головой он. – Их все равно следовало… обновить.

– Я заплачу за них, – говорю я, чувствуя, как неловкость и остатки ярости борются во мне. – Просто скажи номер своего счета или я могу выписать тебе чек и…

– Считай это подарком, ладно? – перебивает он меня и отступает от перил, делая шаг ближе.

– Подарком? На что?

– На Рождество? Уверен, ты была хорошей девочкой и Санта определенно запишет тебя в свой список «самых послушных». – Он вглядывается в мое лицо и задерживается на моих губах чуть дольше, чем было бы прилично, – ну или «самых горячих» – выбирай, что больше нравится.

Уверенные в себе мужчины всегда были моей слабостью, и это мгновение действует на меня, как теплая подушка после ледяного душа. Я чуть смущенно улыбаюсь, пытаясь выглядеть не слишком доступной, но и не слишком холодной. Внутри борются сразу три эмоции: раздражение, облегчение и какой-то детский восторг от случившегося. Я чувствую, как щеки чуть нагреваются, и не могу не заметить, что он видит это. Немного смущенная, я отвожу взгляд, но улыбка не уходит.

– Надеюсь, – выдыхает он, явно довольный моей реакцией, – еще увидимся.

Я могу лишь кивнуть, потому что слова вдруг кажутся мизерными. Он обходит меня и спускается вниз по склону, к домикам, двигаясь легко и уверенно, будто делает это в миллионный раз. Я тяжело выдыхаю и присаживаюсь на корточки – поднимаю крошки и щепки вокруг себя, чтобы хоть как-то скрыть следы своей ярости, и чувствую, как сердце все еще стучит быстрее нормы. Только теперь я не уверена – это все отголоски моего прошлого или настоящее, которое точно планирует быть интересным.

2

– Знаете, – уверенно тянет Норингтон, – я передумал.

Пожилой мужчина выглядит как актер из старых приключенческих фильмов: слегка потрепанное, но доброжелательное лицо, глаза, в которых живет мягкая усталость, и улыбка, от которой хочется расслабиться, даже если тебе только что огласили приговор. В нем есть что-то коренастое и надежное, как у людей, которые всю жизнь решали проблемы руками, а не словами. Я начинаю волноваться: видимо ему уже донесли, что я вдребезги разнесла лыжи одного из его постояльцев, и эта мысль давит на плечи, словно тяжкий груз.

– Мне очень жаль, мистер Норингтон, – начинаю уже извиняться я, – я правда очень…

– Я собирался прослушать этим утром еще двух кандидатов, – все еще дружелюбно настаивает он, будто не слыша моих слов, – но передумал. Не хочу тратить свое время, когда вы – нам идеально подходите, милая.

– Правда?! – почти хмурюсь я.

– Конечно. – он пожимает плечами и разваливается на спинке кресла. – Вы профессиональная спортсменка.

– В прошлом.

– Но не в душе. – напоминает он мне. – Ваша подготовка поможет контролировать все: от инструкторов до организации мероприятий, а мы… – он делает длинную паузу и выдыхает чуть печально, – очень нуждаемся в вашей душе.

Это звучит почти абсурдно, потому что в профессиональном спорте никто особо не интересовался моей «душой». Там ценили результаты, тайм-стемп, медальки и графики – люди платили за результат, а не за сентиментальные речи. Я просто делала свое дело, кайфовала от скорости и дисциплины, и мне казалось, что этого достаточно. Теперь же кто-то хвалит меня за то, что я «с душой», и я краснею от неловкости, потому что это звучит почти как комплимент из другой жизни. – Последнее время молодежь выбирает более современные курорты, – продолжает Норингтон, – в то время как семьи не до конца довольны нашими инструкторами для детей. Мы уже обновляли персонал, проводили тренинги, но… все тщетно. Именно поэтому нам нужен новый бренд-менеджер, а ваши идеи мне безумно понравились.

Я чувствую прилив гордости, который странно теплый и немного смущающий одновременно. Никто из тех, с кем я работала в спорте, не хвалил меня за креатив – хвалили за подиумные результаты и за способность держать темп. А тут мне аплодируют не за медали, а за мозги, и я невольно улыбаюсь. Слегка отвожу взгляд и пытаюсь не показывать, что мне приятно, когда оценивают не только мое прошлое, но и то, что я могу предложить сейчас.

– Извини, дедушка, я опоздал, – перебивает знакомый мужской голос сзади, и я оборачиваюсь.

В кабинет влетает он – уже, очевидно, без лыж, выглядящий так, словно минуту назад принял душ и решил, что мир готов к его появлению. Дорогая рубашка сидит идеально, рукава закатаны до локтей, верхние пуговицы расстегнуты – и это не неряшливость, а намеренная небрежность. Волосы еще влажные и кое-как прилипают ко лбу, а темно-серые брюки облегают так, что от них невозможно отвести взгляд. Он двигается легко и немного дерзко, и даже дверь, похоже, не успевает за ним, громко стуча. Я понимаю, что он – полный контраст с вежливым мистером Норингтоном, и это буквально меняет все вокруг.

– Дедушка? – хмурюсь я, потому что ситуация начинает напоминать мне плохую шутку.

– Разъяренная красотка? – удивляется он.

О, Боже, этого мне совсем не хватало. Я уже мысленно прощаюсь с работой, потому что как можно убедить взрослого, серьезного бизнесмена в своей адекватности, когда за пять минут до повторного собеседования ты устроила публичный перформанс по уничтожению инвентаря его внука?

Но у горячего незнакомца лицо показывает не только удивление – в нем читается серьезность и какая-то скрытая угрюмость. Казалось бы, после инцидента с лыжами он не планировал меня больше видеть, а теперь стоит рядом, будто ничего не случилось.

– Вы знакомы? – интересуется его дедушка, поправляя очки на переносице.

– Мы… ай! – начинает он.

– Нет, – перебиваю его, и, не раздумывая, наступаю уггами ему на ногу, чтобы он заткнулся и не испортил все окончательно. – Просто по вам не скажешь, что вы уже дедушка.

Норингтон-старший хмыкает, принимая мой странный комплимент, как своеобразную медаль, а его внук бросает в меня почти убийственный взгляд и разваливается на кожаном диване рядом со мной. Взгляд лыжного мужчины как ледяной ветер: он не только раздражен, он готов к эпической конфронтации.

– Хорошо, что ты здесь, Ноа, – одобрительно кивает Норингтон-старший, – хочу тебя представить. Ноа – это Роми Риддок, наш новый бренд-менеджер.

– Наш новый кто? – тут же почти протестует тот. – И зачем нам это? Мы прекрасно справляемся без посторонней помощи.

– Прекрасно справляемся? – грустно хмыкает его дедушка. – Ты это о потере прибыли в полтора раза в этом году или о падении наших акций на три процента?

Я слышу разговор, который явно не для моих посторонних ушей, и мне становится не по себе. В ушах начинает гудеть, как будто кто-то включил микрофон слишком громко. Я ловлю себя на том, что инстинктивно складываю руки на груди, будто это поможет мне спрятаться.

– Она нам не поможет! – отрезает Ноа.

– Извини?!

– Какую репутацию может создать нам человек, который не может контролировать свою ярость? – парирует тот. – А если в следующий раз это будет чье-то лицо, а не лыжи?

– Прекрасную репутацию, вообще-то, – хмурюсь я, складывая руки на груди, – если человек осознанно выбирает какой-то предмет, а не чье-то лицо, это многое говорит о его сдержанности и контроле гнева.

– Это так оправдывают агрессию в психбольницах?

– Ты мне скажи, – пожимаю я плечами, – не я ведь получаю удовольствие, наблюдая, как кто-то ломает вещи. Это, между прочим, тревожный звоночек – почти клинический фетиш на насилие.

– Давайте вернемся к делу, – стараясь скрыть улыбку, Норингтон глазами бегает с меня на Ноа, – Роми теперь наш сотрудник и имеет полный зеленый свет на свою работу…

– Но ее работа – это моя работа! – строже напоминает Ноа.

– Видимо кто-то с ней плохо справляется, – сквозь зубы говорю я, чтобы только он мог услышать меня, но от этого в меня прилетает недовольный взгляд.

– Все верно, – спокойно кивает Норингтон старший, будто услышав мою реплику, – я хочу, чтобы вы работали…

– Ни за что! – хором перебиваем мы его с Ноа.

– …друг против друга, – все-таки договаривает мужчина, поднимаясь со своего места и подходя к окну.

Кабинет мистера Норингтона выглядит так, будто его спроектировали для тех, кто любит порядок и не против роскоши. Тяжелый письменный стол, отполированный до зеркального блеска, кожаные кресла и пара аккуратных книжных полок создают ауру солидности. На стене висит большая карта лыжных трасс, а рядом – пара картин с горными пейзажами в простых рамах. Через панорамные окна открывается вид на заснеженные склоны и ряды домиков – потихоньку просыпающийся курорт кажется миниатюрой под стеклом.