Миллер Роудс – Спорим, ты пожалеешь об этом (страница 1)

Миллер Роудс

Спорим, ты пожалеешь об этом

Часть I

Я делаю глоток обжигающего кофе и морщу нос от крепкости этого напитка. На секунду мне кажется, что язык сгорит к чертям, а желудок объявит забастовку. Как так получилось, что один из самых дорогих и популярных курортов во всей стране не в курсе о существовании таких чудес, как раф или матча? Тут тебе подадут три вида черного кофе, но ничего вкуснее него. И все же я делаю еще один глоток – чисто из самоуничтожения и желания хоть немного взбодриться.

Холл главного здания выглядит так, будто его придумали архитекторы, которые пересмотрели огромное количество рождественских фильмов. Огромные окна до пола открывают вид на горы, укутанные в туман. Воздух пахнет свежесрубленной елью и дорогими духами, а мягкие кресла цвета сливок буквально приглашают утонуть в них с бокалом вина. Повсюду мерцают огоньки гирлянд, играя на стеклянных поверхностях, а в центре зала трещит камин – как будто обещает, что все будет хорошо. Уют и роскошь здесь уживаются как старые друзья, и даже холодный конец сентября за дверью кажется не таким уж страшным.

Наверное, тут можно было бы весело провести время на каникулах, хотя – будь моя воля, я бы осталась здесь жить до конца своей жизни.

Несколько сотрудников снуют туда-сюда, словно муравьи, заканчивая последние приготовления к открытию сезона. Один из них таскает коробки с брошюрами, другой расставляет на стойке блестящие визитки, а третий проверяет, как горит подсветка под новыми баннерами. Рядом со мной милая девушка с аккуратно собранными волосами слегка улыбается и раскладывает на столике несколько свежих спортивных журналов. Ее улыбка – как тихое «держитесь», адресованное всем, кто еще не проснулся.

– Могу я предложить вам что-нибудь еще? – вежливо тянет она, бросая взгляд на мою полупустую кружку.

– Я бы не отказалась от апельсинового сока, – признаюсь я, – мне нужно чем-то запить эту горечь.

– Понимаю вас, – хмыкает она, – я обожаю работать здесь, но каждый раз жалею, что поблизости нет ни одного «Старбакса».

– Вы разбиваете мне сердце, – улыбаюсь я, передавая ей кружку.

Она уходит к бару легкой походкой, будто скользит по гладкому льду. Я провожаю ее взглядом и снова опускаюсь в кресло, где собираюсь переждать оставшиеся двадцать минут до встречи с главой курорта. Последний этап собеседования – и, возможно, новая глава моей жизни. Кто бы мог подумать, что я вообще окажусь здесь? Высшее образование, которое я получала скорее «на всякий случай», наконец-то пригодилось, хотя оно даже не было моим планом Б. Да и вообще – у меня никогда не было плана Б. Я знала, чем хочу заниматься, и, черт возьми, я была в этом хороша – сноуборд был моим всем.

Что-то похожее на скуку и нетерпение одновременно начинают меня раздражать. Я барабаню пальцами по подлокотнику, бегаю взглядом по холлу, выискивая хоть что-то, что отвлечет. Но все, что попадается на глаза – это аккуратная стопка журналов на столике. Мода, спорт, зимние путешествия, хоккей… все выглядит одинаково и безлико, пока одна обложка вдруг не притягивает мой взгляд.

На ней – до боли знакомое лицо. Молодой мужчина с острыми скулами, легкой щетиной и теми самыми серо-голубыми глазами, которые когда-то могли свести меня с ума одним своим взглядом. Его губы тронуты небрежной, почти снисходительной улыбкой, а руки небрежно спрятана в карманы джинс. Он позирует на фоне однотонной серой стены – и выглядит чертовски уверенным в себе. Все внутри меня болезненно сжимается, будто сердце пытается свернуться в комок. Щеки вспыхивают, а в груди нарастает что-то вязкое и горячее.

«Ошибка Роми Риддок стоила ей карьеры и отмены нашей помолвки» – гласит триггерный заголовок. И, черт побери, он справляется с задачей идеально – цепляет за живое, вытаскивая из памяти самые больные воспоминания. Новый прилив злости накатывает, как лавина – он прожигает изнутри, заставляя пальцы дрожать. Я хватаю журнал, листаю его в поисках интервью, будто от этого зависит моя жизнь.

«…Роми всегда шла к этому – говорит Найл – Олимпийские игры, чемпионаты мира – она побеждала везде. Но на Кубке мира… все пошло не так. Она упала, травмировала колено, и это поставило крест на ее карьере. Думаю, ее травма была не только физической – страх, неуверенность, злость… Я не знаю, чего в ней стало больше, но это изменило все. Она отдалялась, раздражалась, отталкивала. Я пытался сохранить наши отношения, ведь мы собирались пожениться, но… мне пришлось закончить это. Иногда любви – недостаточно, чтобы спасти человека от самого себя».

Я чувствую, как все внутри превращается в пепел. Словно каждая строчка – пощечина. Злость, густая и ядовитая, расползается по венам, и тело будто не справляется с ее весом. Сердце бьется слишком быстро, ладони сжимаются до боли. Меня трясет от мысли, что он действительно преподнес это так – будто я была сломленной, будто он – жертва, а я та, кто разрушила все.

Потому что все это ложь! Ну ладно, не все – я действительно получила травму и злилась, но помолвка… это придурок изменил мне с тремя разными женщинами пока я проходила восстановление в реабилитационном центре! Я рыдала от боли и загубленной карьеры к которой шла всю свою жизнь из-за ошибки другого человека, пока он трахал других!

Злость наполняет меня так быстро и так густо, что я не знаю, куда мне деть свои руки. От нее накатывает тошнота, которая будто сжимает мне диафрагму руками. Я хватаюсь за край кресла, но понимаю, что не выдержу – мне нужно вырваться на улицу и отдышаться. Внутри все кипит и колет, будто кто-то подмешивает кислоту, и я подрываюсь с диванчика.

На улице снег хрустит под моими уггами, как будто каждый шаг уведомляет о моей злости весь курорт. Прохладный воздух режет по лицу и пробирается под плотный спортивный комбинезон, заставляя слезы стекать по щекам от холода, а не от боли. Дыхание режет грудь, и я делаю глубокие, беспорядочные вдохи, но они не помогают. Я топаю через двор, и мир вокруг кажется слишком чистым и несправедливым против моей внутренней бури.

Я не могу нормально вдохнуть от количества злости внутри меня. Глаза мечутся в поисках какого-то выхода, какого-то осязаемого объекта, на который можно вылить весь этот яд. Но все, что попадается на глаза – брошенные лыжи у стены, слегка засыпанные снегом – они выглядят так, будто их бросили здесь уже давно. Мне кажется, эти лыжи – идеальная жертва.

Я хватаю одну из них, не думая ни о чем, кроме злости. Удар первый – по каменной дорожке, и металл со стуком отклоняется от плит. Вторая волна – по ступеням, где краска осыпается мелкими щепками. Я бью лыжу о стену, и звук отдается в груди, как будто я бью не по дереву, а по своим воспоминаниям. С третьим ударом лыжа трескается, и в моих руках появляются первые щепки.

– Вот тебе за Олимпиаду в двадцать втором году, – вырывается из меня с новым ударом. Я хватаю оставшиеся палки и продолжаю превращать их в щепки. – Вот тебе за чемпионат мира в двадцать третьем, – рвется еще один крик, и я чувствую, как злость превращает удары в ритуал отмщения.

Палки легко ломаются под моими руками, и я гну их о свое больное колено, будто проверяю, насколько прочна моя ненависть. С каждым новым ударом ненависть становится четче и ярче. Мне не хочется плакать – мне хочется, чтобы эти вещи тоже чувствовали, каково это – быть преданными.

– Дай угадаю, – слышу позади себя, но не останавливаюсь. – сноубордистка, верно?

Я хмыкаю от упоминания вечного противостояния лыжников и сноубордистов, доламываю остатки палок, и только тогда оборачиваюсь. На выходе стоит он – чертов красавчик с бровями, которые выглядят так, будто выбриты идеальным художником, и улыбкой, заставляющей трусики девушек намокать. Волосы у него чуть в беспорядке, как будто он только что соскользнул с обложки журнала. Глаза темные и всегда немного усталые, но в них есть тихая опасность – будто он мог бы посмеяться над любой моей драмой и сделать это очаровательно, а не грубо. Он одет просто: теплый шерстяной свитер, куртка нараспашку и джинсы, которые сидят так, будто это его естественная кожа.

– Бывшая, – говорю я, наступая на остатки палки, чтобы доломать ее. – И я не в настроении для допросов.

– Тогда почему я чувствую, что сейчас приму участие в твоей терапии? – отвечает он.

– Потому что ты стоишь слишком близко?

– Ты действительно выглядишь так, будто тебя лучше не перебивать.

– Верно подмечено.

– И все же я рискну. Эти палки тебе что-то сделали?

– Были не в том месте, не в то время. Как и мой придурок бывший.

– Тогда ему повезло, что это не его лицо.

– Почему?

– Ты слишком хорошо справляешься, – хмыкает он, – Напомни мне никогда не становится твоим бывшим.

– Ты странно спокоен для свидетеля преступления.

– Может, я соучастник.

– Добровольный?

– Сто процентов. Особенно, если ты продолжишь так выгибаться.

Я не могу удержаться и прыскаю от смеха, хотя он получается горьким и почти жалким. Незнакомец поднимает локоть, опираясь на перила, и выглядит так, будто это все – его самый обычный уикенд.

– Давай. Добей комплект. – убеждает он меня, протягивая вторую лыжу.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

Мне не нужно предлагать дважды. Я хватаю вторую лыжу и снова бью ее о каменную кладку, как будто у меня есть с ней личный счет. Удары ритмичны и жестоки – щепки летят и исчезают в снежном воздухе. С каждым ударом внутри что-то немного успокаивается, а злость превращается в действие. Люди вокруг отступают, но мне плевать на их взгляды: сейчас я делаю то, что должна сделать.