Миллер Роудс – Как растопить ее ледяное сердце (страница 7)

– Мы? – выдыхаю я.

– Да, – он смотрит вдаль, но его взгляд стеклянный, – мне было семь. Я сидел на пассажирском сидении точно за ней.

Я сглатываю, не зная, что ответить. Тишина между нами становится почти физической – плотной, режущей.

– Поэтому ты решил стать спасателем? – спрашиваю я наконец.

Он коротко усмехается, будто пытается сбросить с себя тяжесть слов. Поворачивается ко мне, и в его глазах что-то беспокойное, неуверенное, как будто он сам не знает, можно ли об этом говорить.

– Думаешь, это глупо?

– Нет, – качаю головой, чувствуя, как в груди сжимается что-то теплое и болезненное. – Ты… ты пережил самое страшное, что может пережить ребенок.

Я уж точно знаю, о чем говорю. Моя мама умерла, когда мне было три. Я не помню ее голоса, не помню, как пахли ее волосы, но боль от этого пустого места живет во мне, как шрам. И никакие годы не стирают его.

– Поэтому сейчас ты хочешь защитить тех, кто действительно нуждается в этом, – тихо продолжаю я. – Чтобы никто не пережил то, что пережил ты.

Он долго смотрит на меня, будто что-то ищет в моем лице. Но так ничего и не говорит. Только коротко кивает и снова возвращает взгляд к небу.

– Мне очень жаль, Хэйз, – шепчу я, и голос предательски дрожит.

Каждый справляется со своей болью по-разному. Кто-то, как он, учится говорить об этом спокойно, даже с долей иронии, будто превратил боль в часть своей истории. А кто-то, как я, хранит ее глубоко внутри, не позволяя прикоснуться ни к одному воспоминанию. Потому что если не говорить об этом – значит, этого не было. Тогда этого будто не существует, но это ложь. Эта боль живет во мне. Я не могу от нее избавиться. Все, что мне остается – проживать настоящее здесь и сейчас.

– Слушай, – начинаю я, собираясь с силами, – то, что я говорила там, у машины…

Я делаю глубокий вдох. Мне почти двадцать семь лет, я молодая женщина и я должна уметь говорить прямо о своих чувствах.

– …я действительно это имела в виду.

– Я тоже, – отвечает он тихо, и его губы снова трогает едва заметная усмешка.

– Я серьезно, Хэйз, – почти прошу я, чувствуя, как сердце сжимается. – Тебе нужно прекратить все это. Я правда не понимаю, зачем ты говоришь мне все эти вещи, чего пытаешься этим добиться, но… – я оборачиваюсь на него, и Хейз уже отвечает мне тем же, – этого не будет.

Он молчит, просто смотрит. И в его взгляде – не вызов, не насмешка, а что-то глубокое. Тепло и понимание, но все равно… опасно близко к тому, чего я боюсь больше всего.

Он кажется абсолютно спокойным. Сидит напротив, опираясь локтем о колено, и вглядывается в меня так, будто хочет вытащить наружу каждую мысль, каждую трещинку, которую я прячу за ровным тоном и сдержанным лицом. Его взгляд тяжелый, но не давящий – скорее настойчивый, как у человека, который привык добираться до сути, а не довольствоваться фасадом.

– Я тебе не нравлюсь? – его голос мягкий, но я слышу в нем что-то опасное – слишком честное.

– Что? – хмыкаю я, хмурясь, – Нет…

– Ты считаешь меня плохим человеком?

– При чем здесь вообще это, Брайар? – я поднимаю на него глаза. – Я сказала, что не считаю так.

– Тогда почему?

Слова застревают у меня в горле. Я замолкаю, потому что не могу вывалить на него свой список причин. Я не могу сказать, что не хочу быть чем-то мимолетным, но и не могу быть чем-то постоянным. Не могу признаться, что каждый раз, когда он смотрит на меня вот так, мне кажется, будто я слишком обычная, слишком неправильная, чтобы нравиться такому, как он. Что если он узнает меня настоящую – не парамедика Элоди Рид, которая держит все под контролем, а женщину, которая иногда едва держится – эта картинка рухнет прямо у него на глазах.

– Должна быть причина, – продолжает он спокойно, – помимо отговорки о том, что романы на работе запрещены. Потому что у всего есть лазейка и…

– Хэйз, – перебиваю я его, голос звучит тверже, чем я чувствую себя внутри.

Он тяжело выдыхает, наваливается вперед, опираясь на свои вытянутые ноги, и просто смотрит на меня, будто я – человек, который все еще чего-то не понимает. В его взгляде нет раздражения. Там только честность и какая-то тихая боль.

– Ты правда мне нравишься, Элоди, – серьезно говорит он. – Жаль, что это не очевидно для тебя, но это так.

Эти слова бьют по мне сильнее, чем гром снаружи. Я застываю, будто если двинусь, он не перестанет говорить все это, и я просто… останусь здесь. Он не может говорить такие вещи так, будто это правда. Это звучит как признание, а не как способ затащить меня в постель. Но Брайар может заполучить буквально любую девушку в городе – я это знаю наверняка, потому что видела, как на него смотрят. И от этого ощущение только сильнее: что со мной он просто играет, просто хочет понять, чем я отличаюсь от остальных и действительно ли я делаю это.

– Извини, Хэйз, – возвращаю я себе контроль, даже если внутри все дрожит, – но я предпочту поцеловать змею, вместо тебя.

– Тебе повезло, что я кусаюсь, – усмехается он, и мои губы сами предательски трогает легкая ухмылка. – Я не хотел смущать тебя, – признается он после короткой паузы. – Вернее, хотел, но не так, чтобы ты чувствовала себя некомфортно.

Эти слова слишком важны для меня. Они ложатся во мне где-то глубоко – как напоминание, что он не просто игрок. Но это ничего не меняет, хотя именно этим он и заставляет меня думать о нем так, как я не должна.

– Все в порядке, – отмахиваюсь я, надеясь, что мы все прояснили.

– Я сбавлю обороты, – обещает Брайар со слишком честной ухмылкой, – Но только немного.

– Ох, – притворно закатываю глаза я, – а я уже понадеялась.

– Ты полюбишь меня, Элоди – смеется он, – Обещаю тебе.

И я смеюсь в ответ. Смеюсь так, будто это действительно шутка. Смеюсь, чтобы скрыть, что это – первое, и, возможно, единственное чего я боюсь сильнее всего.

6.

Восьмое апреля

Я влетаю в дом, где стены уже хрипят под давлением огня. Воздух густой, горячий, дым режет глаза даже сквозь маску. Внутри темнота словно живая, она дергается отблесками пламени и рвет нервы обрывками криков и треском падающих досок. Где-то наверху раздается детский плач – пронзительный, отчаянный. Этот звук разрывает меня изнутри, сжимает сердце и ускоряет наши шаги.

Райан идет впереди, разливая воду из ствола, прокладывая нам путь к лестнице. Вспышки пламени гаснут, только чтобы тут же загореться вновь. Я карабкаюсь за ним на второй этаж, каждый шаг отдается гулом в костях – слишком поздний вызов и слишком быстрое распространение огня. Но у нас нет выбора. Там – люди.

На лестничном пролете мы находим мужчину. Он лежит на боку, без сознания, обугленные балки придавили ему руку. Шея выгнута под странным углом – явное падение с лестницы. Я быстро присаживаюсь рядом, проверяю пульс и дыхание. Они есть, но слабые. Шея нестабильна, значит – минимум движений.

– Мне нужна помощь! – кричу я сквозь маску. – Прижми здесь, держи голову, не давай ей сместиться!

Райан мгновенно выполняет приказ, удерживая голову и шею в зафиксированном положении. Я накладываю жгут выше локтя, чтобы остановить кровотечение из руки, проверяю зрачки, прикладываю кислородную маску, фиксирую поврежденную конечность как могу. Но конструкция все еще держит его.

Рядом появляется Хэйз. Он поднимает взгляд на балку, в его глазах – тот самый стальной фокус, который включается у него только на вызовах.

– Его нужно вывести отсюда, и быстро, – отзывается Райан.

– Мне нужно двадцать секунд, – отвечаю я, продолжая стабилизировать.

Я подменяю Райана, удерживая шею пострадавшего, пока он вместе с Хейзом поддевает балку ломом. Мышцы на его руках напрягаются так, что ткань костюма едва не трещит. Балка сдвигается, мужчина дергается – я сдерживаю его движение, не позволяя травмировать шею сильнее.

– Давай! – рычит Хейз, и вместе с Райаном они наконец освобождают его руку.

– Броуди, выноси его! – кричу я, когда мужчина оказывается свободен. – Брайар, ты со мной!

Мы двигаемся дальше, по коридору, где огонь рвется к нам с обеих сторон. С каждой секундой жара все больше, кожа под формой липнет от пота. Но впереди слышен женский голос, сорванный и полный ужаса:

– Помогите! Пожалуйста!

Мы прорываемся в самую дальнюю комнату. Она захлопнута пламенем, но Хэйз лупит струей воды, создавая проход. Внутри – ад. В углу, в детской кроватке, стоит малыш, держась за люльку и кричит до хрипоты. Женщина на полу, кашляет и не может подняться, надышавшись дыма.

– Спасите моего малыша!

– Мэм, – кричу я, пробираясь к ней, – мы вам поможем!

Хэйз не теряет ни секунды – он уже тянется к ребенку, подхватывает его и прикрывает собой, выводя из огня. Я же остаюсь с женщиной. Ее пульс слабый, дыхание сбивчивое. Я натягиваю на нее кислородную маску.

– Он уже в порядке, – обещаю я, глядя ей в глаза. – Его несут к отцу. Он в безопасности. Как вас зовут?

– Ханна, – едва шепчет она.

– Хорошо, Ханна. Теперь мы позаботимся о вас и вернем к детям, слышите?

Она кивает, но силы ее покидают. Веки опускаются, тело обмякает. Я хлопаю ее по щеке, контролирую дыхание, удерживаю ее здесь, потому что знаю: если вынести ее без стабилизации, она может не дожить до скорой. Внутренние повреждения слишком опасны – резкое движение способно убить.

Проверяю живот – и нахожу колотую рану внизу, кровотечение сильное. Я давлю, накладываю повязку, стараюсь замедлить поток. Сердце грохочет в груди, а огонь снова захлопывает выход, превращая его в оранжево-черный водоворот.