Милена Рейнис – Истинный Путь (страница 20)
– Тебе бы сказки писать. Каков шанс что толпа енотов самоубилась в одном месте? – Идти дальше совершенно не хотелось.
– Минимальный.
Мы прошли ещё пять шагов. На языке появился привкус аммиака и чего—то сладкого.
Томас поднял фонарь выше.
Луч добрался до алтаря.
Поначалу мозг сопротивлялся, не желая собирать разрозненные линии, пятна света и тени в цельную картину. Груды чего—то, висящие темными силуэтами под потолочными балками. Верёвки. Тряпки.
А потом куски сложились.
Над алтарём, привязанные к балкам, висели тела.
Много тел.
Подвешенные за шею, в ряд, как елочная гирлянда.
Некоторые – почти мумифицированы, кожа ссохлась, натянулась на кости, одежда превратилась в лохмотья. У других ещё держалась форма: вздувшиеся животы, почерневшие пальцы, кожа местами облезла, местами отсырела. У одного – самого правого – кожа была ещё целой, местами даже сохраняла цвет. Из уголка рта тянулась тёмная дорожка. Вниз по рубашке, брюкам, стопе без носка и ботинок.
Капля сорвалась как раз в тот момент, когда фонарь подсветил его фигуру. Она медленно падала, оставляя в воздухе тонкий след, и с глухим звуком плюхнулась на каменную плиту алтаря, став частью кровавой лужи.
В ушах зашумело.
– Мать твою… – начал Томас, но договорить не успел.
Мой истошный крик вырвался сам, без предупреждения. Высокий, пронзительный, поднимающийся из самого сердца. И уже в следующую секунду меня буквально вывернуло наизнанку. Я схватилась за ближайшую скамью, но та качнулась, я споткнулась об её ножку и полетела вперёд.
Пол встретил меня жёстко, удар в колено, в ладони, по щеке. Воздух выбило. На секунду всё исчезло – и тела, и запах, и Томас.
__________________________________________________
Я бегу.
Спотыкаюсь о чьи—то ноги, о брошенные ведра, о забытые игрушки. В ушах стоит вой, я не могу понять, чьи это голоса – людей или сирен машин.
Полицейские выстроились вокруг площади, мерцало красно—синим. Мужчины в форме кричат, размахивают руками, кого—то валят на землю. Женщина в сером рубище бросается на одного копа с камнем. Его напарник стреляет. Она падает, как мешок. С простреленной ногой.
Я не останавливаюсь.
Простые установки пульсируют в голове вместе с биением сердца.
Кто—то попытается меня остановить – рука схватила за плечо. Я выворачиваюсь, что—то кричу, кусаюсь, отбиваюсь. Рука отпускает. Я проскакиваю мимо двух мужчин в бронежилетах, ныряю в боковую дверь церкви, пока основной вход занят полицейскими.
Внутри – тишина. Ненормальная. Звенящая.
Запах бьет сразу – сладкий, тяжёлый, тошнотворный с примесью чего—то кислого. Я тогда ещё не знала, что так пахнет кровь, когда её очень много и она ещё тёплая.
Лавки залиты красным.
Пол – тоже.
Люди лежат, как сломанные куклы. Кто—то сидит, привалившись к стене, голова запрокинута, а изо рта свешивается синий язык. У кого—то были белые губы и чёрные глаза. У кого—то – пена на губах.
Я иду по проходу, ступая по липкой луже, ноги скользят.
У иконостаса, прямо перед Царскими вратами, лежит Виктор.
Точнее, полулежит. Кто—то усадил его, прислонив к стене. Глаза его закатаны к потолку, зрачки едва видны. Рот приоткрыт. Из уголков рта и из носа стекала кровь, уже густая, темная. Она заливает бороду, пропитывает рубаху. Его руки лежат на коленях, ладонями вверх.
А рядом стоят дети.
Светловолосый мальчик – Авель, кажется. Лицо залито кровью отца, грудь – тоже, руки по локоть в красном. Он удерживает тело Виктора в сидячем положении. Его глаза широко открыты. Ни ужаса, ни слёз. Только сосредоточенность.
Возле него, на коленях, прижавшись щекой к плечу Виктора, сидит Елена.
Она дрожит, как лист.
Беззвучно плачет.
Платье её тоже в крови.
– Елена! – кричу я. – Идём! Нужно уходить!
Она поднимает голову.
Смотрит на меня. На Виктора. На Авеля.
– Зачем ты вмешалась, – шепчет. – Он… сказал…
Дальше я не слушаю: – Елена! —хватаю её за руку. – Пошли!
Авель поворачивает ко мне голову.
Смотрит пристально. Сверху вниз.
Взгляд – тяжёлый, взрослый. Пугающий.
Он слегка отталкивает меня плечом – как мешающую вещь.
– Оставь её, – говорит он. – Она нужна здесь.
В этот момент в церковь врываются полицейские.
__________________________________________________
– Анна! – голос Томаса прорвался через шум крови в ушах. – Эй! Смотри на меня.
Я почувствовала его руки – сильные, цепкие – под локтями. Он помог мне подняться и почти протащил к выходу из церкви. Я спотыкалась, цеплялась за него пальцами, как за единственное, что было твёрдым в этом зыбком, вонючем аду.
Воздух снаружи показался ледяным. Я согнулась пополам и меня снова вырвало – теперь уже только желчью. Желудок был пуст, но тело упрямо пыталось избавиться от всего что туда проникло с воздухом и воспоминаниями.
Томас держал меня за плечи, одной рукой гладил по спине – коротко, неловко, но это всё равно заземляло.
– Дыши, – повторял он. – Вдох. Выдох. Смотри на меня, не туда.
Я подняла голову. Его лицо было бледнее обычного. У виска блестело пятно пота. Глаза – расширены, беспокойны.
– Ты белее этих досок, – констатировал он. – Сядь.
И помог мне сесть на ступеньки у входа. Я уронила локти на колени, закрыла лицо ладонями. Воздух всё равно казался отравленным, но уже терпимым.
– Я… – выдохнула я. – Я в порядке.
– Ага, заметно – спокойно ответил он. – Но прогресс налицо: хотя бы врать пытаешься.
Еще один вдох. Я усмехнулась – криво, больше из рефлекса, чем по—настоящему.
– Полицию нужно вызывать, – сказала я. – Сейчас.
– Уже.