Милена Миллинткевич – Мышка-норушка. Прыжок в неизвестность. (страница 12)
Лишиться перспектив на будущее не хотелось, хотя я быстро осознала, что учиться по таким книгам и правилам мне неинтересно.
А правила были жёсткие! Сначала изменили график тестирования. Трижды. Мы сдавали зачёты по всем предметам два раза в год. Потом каждые два месяца. Затем раз в месяц и, наконец, раз в неделю. Для учеников профильных классов не сдать зачёты три раза подряд по одному предмету означало безоговорочный перевод в общий класс. Этого все очень боялись и потому учились со всей прилежностью.
Я тогда и подумать не могла, что перспектива оказаться в общем классе снова замаячит передо мной назойливой мухой. И вот теперь потеря будущего стала для меня осязаемой и реальной.
Когда мы вернулись домой, я решила поговорить:
– Мама, пойми, мне не нравится школьная программа, не нравятся те ограничения, что вводятся из месяца в месяц. Именно потому я прошу у деда дополнительную литературу и если учитель говорит не то что написано в книгах, стараюсь поправить.
– Тише, Рита! Замолчи! – зашипела она.
– Почему нам запрещают читать? В книгах столько всего интересного! В учебниках лишь цифры и общие фразы. Они не дают представления ни о чём из того, что написано во всех тех справочниках, энциклопедиях и сборниках на полках дедовой библиотеки. Я уже многое прочла. Так вот, в наших учебниках об этих событиях даже не упоминается. Там многие факты искажены, ничего нет ни о мировых войнах прошлого, ни о том, что рассказывали бабушка и дед, понимаешь? В учебниках ничего не пишут очень о многом.
– О чём, например?
– О том, что происходит сейчас. Что было в начале века. Кризис. Война. Этого нет в учебниках! Почему у нас всё не так, как пишут в книгах? По-твоему, нашу жизнь можно назвать счастливой? Что происходит, мама?
Она тяжело вздохнула:
– Кризис! Война!.. Всё, что описано в учебниках нужно просто заучить, чтобы сдать итоговый зачёт, – оглядываясь по сторонам, будто кто-то мог увидеть нас внутри дома, отмахнулась мама. – Лучше не думать и не обсуждать это. Что случилось на самом деле начиная с первых годов нашего столетия, никогда не скажут. И ты не вздумай спрашивать в школе – будет только хуже. Всем нам, и прежде всего тебе, понимаешь?
Я понимала. Видела, как напугана мама, как качал головой папа, в очередной раз повторяя, что правила нарушать никому не дозволяется. А ещё я видела, как редели профильные классы, как выбегали из кабинета директора зарёванные ученики и их бледные, угрюмые родители. И потому дала себе обещание, что со мной такого никогда не случится. Я стану незаметной, тихой как мышка. Буду отвечать только то, что спрашивают, даже если знаю больше того, о чём пишут в школьных пособиях. Буду прилежно учиться и обязательно сдам выпускные тесты.
Мне удалось! На итоговом испытании я набрала максимальное количество баллов и одна из первых получила распределение в городской университет. И хотя обучение в нём было не такое строгое, а правила не столь жёсткими, продолжала придерживаться школьных привычек. Когда мне вручали диплом и направление на работу, декан даже удивился:
– Надо же, какая студентка у нас училась! У вас, Маргарита Юрьевна, потрясающие достижения! Почему я не замечал вас раньше?
О любвеобильном декане в университете ходили легенды. Хотя обучение было в основном дистанционным, время от времени мы появлялись в стенах заведения. Становиться очередной победой смазливого ловеласа мне не хотелось. И тут моя привычка быть незаметной оказалась как нельзя более кстати.
К тому же я слышала, что одно правило соблюдалось очень строго: студентам запрещалось использовать для обучения любую литературу, кроме той, что предоставлялась университетом. За этим следил лично декан. Особенно он не любил тех, кто задавал много вопросов и пытался понять суть. А я была именно из таких, но быстро нашла выход: зазубривала то, что было в учебных пособиях, и штудировала библиотеку деда, надеясь докопаться до истины. Так что поводов не показываться декану на глаза у меня было предостаточно.
Вспоминая годы учёбы, я с благоговением глядела на книги. Местами потрёпанные корешки стояли «по стойке смирно» на полках за стеклом. Дед любил, чтобы везде был, как он часто повторял, «армейский порядок», хоть я и не понимала, какое отношение к армии имел дед-инженер. А он не рассказывал. Зато книги выстраивались стройными рядами по темам, авторам и цветам. Не сами, конечно. Как главнокомандующий, дед лично наводил порядок в библиотечных войсках и строго следил, чтобы всякая книга непременно возвращалась на своё место.
В простенке между окнами позади массивного письменного стола примостился шкаф, куда строго–настрого запрещалось заглядывать всем без исключения. Это был личный архив деда, его дневники, заметки, чертежи и книги, которые он часто перечитывал. До недавнего времени этот шкаф запирался на ключ, который дед, а потом бабушка всегда носили с собой. И хотя после её смерти папа стал полноправным хозяином дома, в шкаф по-прежнему никто не заглядывал.
Только недавно я узнала, что, оказывается, всё это время ключ лежал в верхнем ящике стола. Протирая пыль, зацепилась тряпкой за ручку, потянула, и ящик открылся. Старинный витой ключ, такой же массивный, как шкафы и вся мебель в библиотеке, лежал на бабушкиной потрёпанной записной книжке. Туда она старательно заносила все адреса и телефоны друзей и знакомых. Не знаю, почему родители не отправили его в утилизацию? Пользы от блокнота никакой. Больше половины адресатов они не знали, да и вряд ли те люди были живы, столько лет прошло. Телефонов давно ни у кого в личном пользовании нет. Но шершавая поверхность блокнота хорошо удерживала предметы и не позволяла им соскальзывать. Вот и служил блокнот подставкой.
Я открыла ящик, достала ключ, вставила в замочную скважину и повернула. Протяжно скрипнув, дверки раскрылись. Из шкафа пахнуло пылью, старой бумагой и чем-то ещё, незнакомым и оттого таким манящим. Новые запахи медленно наполняли библиотеку, щекотали в носу и разжигали успевшее задремать за последнее время любопытство.
Две верхние полки шкафа занимали толстые высокие книги в ветхих переплётах – дедовы энциклопедические словари и справочник, которые он очень берег. На средней полке разместилась разношёрстная по высоте, толщине и переплёту техническая литература. Странно, что дед не построил эти книги по росту. Но именно их он читал чаще остальных. Даже перестав работать, он продолжал консультировать и делиться знаниями, всё время что-то изобретал и конструировал. А потом они с папой долго возились в мастерской или подвале.
– Что ты изобретаешь? – увидав однажды деда за работой, спросила я.
– Конструирую «улучшители домашнего быта»! – отложив в сторону карандаш, с гордостью произнёс он. – В моей молодости в ходу была поговорка: «Мой дом – моя крепость». Так вот наш дом – тоже крепость, а точнее – Ковчег. Здесь есть всё, чтобы выжить при любой ситуации. Что бы ни случилось, верь этому дому. Только он и спасёт тебя!
Он говорил с таким вдохновением и такой уверенностью! Я поверила в то, что дом бабушки и деда самое безопасное место не только в нашем городе, но и во всей агломерации, а может, и в целом свете. Эту веру я хранила в себе почти до конца школы. Но когда деда не стало, я долго отказывалась принимать случившееся. Просто не могла понять, отчего дом, который он так любил, куда вложил столько души, времени и сил, не спас его. Почему он не укрылся в нём, если верил, что дом способен защитить от всего? В чём тогда смысл Ковчега? Эта мысль долго терзала меня. Да и теперь, хотя прошло уже много лет, она всё ещё не отпускает, заставляя сомневаться.
На нижней полке под задней стенкой стопочкой лежали папки с чертежами. Я как-то видела их на дедовом столе, рассматривала, пытаясь сообразить, что там да как, но ничего не поняла. Без специального образования все эти чёрточки, кубики, кирпичики и трапеции выглядели как хаотично или упорядочено расположенные геометрические фигуры. И лишь специалист в состоянии распознать, что за строение или агрегат изображены в разрезе.
Чертежи мне были неинтересны. Я искала дневники деда, точнее, один из них, бордовый толстый блокнот в кожаном переплёте, перехваченный витым шнурком. Именно в нём дед делал последние записи, с ним никогда не расставался, нося в большом кармане вязаной и, как мне казалось, неудобной тяжёлой кофты. Его он старательно прятал ото всех, кроме папы. Вот и теперь дневник нашёлся не в стопке тетрадей и блокнотов с заметками, набросками и таблицами, а между папками с чертежами, куда, по его мнению, вряд ли кто-то из нас полезет. К тому же для этого надо было отыскать ключ, который дед носил в кармане, и открыть шкаф. И эта скрытность, эта таинственность настораживали куда больше, чем простое нежелание что-либо объяснять.
Отчего в последние месяцы жизни дед не расставался с дневником и почему так тщательно прятал ото всех, стало понятно, едва я прочла первые страницы. То, что мы с мамой и бабушкой принимали за паранойю, было не чем иным, как желанием уберечь нас, защитить, обезопасить нашу жизнь.