Милена Миллинткевич – Мышка-норушка. Прыжок в неизвестность. (страница 14)
Меня замутило, и я бросилась в туалет. Внутренности скукожились, сжались до боли, а потом вывернулись наизнанку, извергнув фонтан паники вперемежку с отчаянием. Бледное отражение в зеркале неумолимо стучало в висках – моя жизнь ещё не завершена. Умывшись холодной водой, я побрела в общую комнату, где как раз начался повтор новостей.
Привести мысли в порядок получилось, только когда на экране появилась фотография папы:
То, с каким равнодушием диктор зачитывала по бумажке имена, поражало своей циничностью. Словно в разных городах живём, по другим улицам ходим, да и общих знакомых у нас отродясь не было. Чернореченск ведь не мегаполис. Это в них, как говорили, до войны жили миллионы. А в нашем городе и раньше менее 20 000 было, а теперь и вовсе сократилось вполовину, если не больше.
Бросив недовольный взгляд на видеостену, подумала, что возможно цинизм и бездушие – это у диктора профессиональное качество. Что дали, то и читает по бумажке. Что с неё взять?
Я посмотрела на часы. Стрелка приближалась к половине восьмого. Вот-вот вернётся мама. Как мне сказать ей о случившемся? А если она знает? Вдруг скажет, что это ошибка? Может быть, папу нашли? Может быть он в госпитале? Хоть бы это было так!
Пискнул датчик биопропускника, зашумел газопреобразователь. Дверь открылась. По опущенным плечам и голове мамы всё понятно без слов – она знает. Я прислонилась к косяку двери и молча смотрела, как она снимает защитный комбинезон, как убирает уличную одежду в бокс, как устало садится на банкетку у двери.
– Мама, это правда?
Она не ответила. Тяжело поднялась и, стараясь не смотреть на меня, пошла на кухню.
– Мамочка, прошу тебя, не молчи! Скажи, что это неправда! Скажи, что папа не погиб! – не выдержав, разрыдалась я.
Вообще-то это мне надо успокаивать маму, мне положено заботиться о ней и поддерживать в трудную минуту. Но я повела себя как маленькая девочка. Опять… Снова забыла, что мне почти двадцать пять лет и моя профессия реша́ть такие вот ситуации, а не создавать их.
– Рита! Доченька! – мама оставила в сторону чашку с только что залитым кипятком чаем и обняла меня. – Не плачь! Ну, помнишь, однажды на комбинате уже была авария. Тогда мы тоже думали, что и папа, и дедушка погибли. А они и сами спаслись, и соседу Андрею выжить помогли. Ещё ничего не известно. Разве сказали в новостях, что они погибли?
– Нет, – вытирая лицо руками, всхлипнула я. – Только то, что пропали без вести.
– Вот видишь! Рано расстраиваться.
Я обняла маму, прижалась, как в детстве, и замерла, прислушиваясь к стуку её сердца. Странно! Оно билось ровно и спокойно, будто ничего не произошло и мама ничуть не встревожена.
– Смотри, я тебе кое-что принесла, – отстранившись от меня, она потянулась к сумке. – Одной из медсестёр выдали в доппайке. Ты её знаешь. Лика! А у неё диабет, ей такое нельзя. Странно, что ничем другим не заменили, им же всё известно о нас. Но может это и к лучшему. Мне такое не дают. Вот мы с ней и поменялись. Я ей галеты дала, а она мне это. Тебя порадовать.
Рассказывая, мама достала три пакетика с ярко-оранжевыми кругляшками внутри.
– Что это? – удивилась я.
Память рисовала неясные картинки, размытые, словно в краску, нанесённую на бумагу, капнули воды.
– Это сухофрукты. Курага! Неужели забыла? – мама разорвала пакетик, достала и протянула мне яркую ароматную половинку. – В них много витаминов, калий для сердца.
Я осторожно надкусила краешек. Курага оказалась кисловатой. Но только в начале. Сладкий терпкий вкус наполнил меня воспоминаниями детства. Надо же, я и правда успела забыть. Дерево росло у соседского забора и свисало тяжёлыми ветвями почти до земли… Абрикоса! Бабушка каждый год делала из неё курагу: разламывала плоды на пополам, вынимала косточку и раскладывала в тени, накрыв тонким полотенцем. А дед колол косточки, высушивал сердцевинки и потом смалывал в муку.
– Вкусно!
– Ешь по две штучке в день. Тебе полезно. Вон, какая бледная!
Мама коснулась тёплой ладонью моей щеки, погладила волосы:
– Я пойду спать.
– Ты не поужинала, – удивилась я. – Да и рано ещё ложиться.
– Знаю, но… – она замолчала, словно обдумывала нужные слова, а потом тихо заговорила. – На комбинате разбирают завалы. Если найдут пострадавших… папу и остальных… меня вызовут в госпиталь. Нужно отдохнуть.
Она посмотрела на меня так долго, будто хотела запечатлеть в памяти каждый волосок, ресничку, наклон головы или лёгкий прищур глаз.
– Ритуля, доченька! Улыбнись, пожалуйста! – тихо попросила она. – Ты у нас такая очаровательная!
Просьба удивила. А потом испугала.
«Что происходит? Почему мама ведёт себя так, словно прощается со мной? Или это мне только кажется? Может это и правда всего лишь усталость, а я напридумывала себе всякого. Опять. Ищу подвох там, где его нет, и не замечаю странности там, где она есть».
Но отказать маме в просьбе не смогла. С трудом выдавила из себя самую милую улыбку, на которую была способна в этот момент.
– Всё будет хорошо, родная! Верь мне! – улыбнулась она в ответ, поцеловала меня в лоб и, тяжело ступая, побрела по лестнице наверх.
А я завернулась в плед и уселась на диване. Ждать новостей. Очень хотелось, чтобы случилось чудо. Вот-вот начнётся очередной новостной блок, и скажут, что папа жив. Весь этот кошмар окажется всего на всего страшным сном…
Как задремала – не помню. Где-то вдалеке диктор вещала об аварии, напоминала про комендантский час и радиус удаления от жилища для обнулённых…
Проснулась внезапно. За окном солнце. Резко отбросив плед, я вскочила. Утро? Когда наступило утро, я едва прикрыла глаза? Но действительность не оставляла шансов на ошибку. По видеостене шёл ролик о гражданском доверии и важности соблюдения правил.
– Мама!
Заглянула на кухню, а там никого. Обжигающим холодом поползла по спине непонятная тревога. Навалилась, окутала плечи. Ладони стали влажными.
– Мамочка! – я бросилась наверх в спальню.
Даже если отдыхает, то наверняка проснётся от такого топота.
Я замерла на верхней ступеньке. Видеостена. Она работает. Значит, не я первая проснулась.
Я носилась по дому в надежде отыскать маму, но её нигде не было: ни в родительской спальне, ни в моей комнате. Сбежав вниз, кинулась в подвал. Вдруг она там? Но и в подвале мамы не оказалось.
– Успокойся! – уговаривала я себя, поглядывая на мерцающий браслет и стараясь ровно дышать. – Возможно, среди ночи привезли пострадавших. Сработал пульт вызова. За ней приехали, она ведь предупреждала.
Я вернулась на кухню и включила чайник. На столе стояла тарелка с маленьким черничным кексом – моим любимым – и карточка. На ней красивым, совсем немедицинским маминым почерком было написано: «С днём рождения, доченька! Ты самое ценное, что у нас есть. С любовью, мама и папа».
– Надо же… Забыла, что сегодня день рождения. Мне двадцать пять…
Я не любила дни рождения. Они навевали тоску и унынье. А ещё в разные годы в этот день случалось много плохого. Под колёса машины попал любимый котёнок. Порвала подаренное дедом и бабушкой дорогущее платье и едва не осталась без ноги – пропорола ступню. Провалила недельные тесты и едва не получила перевод в общий класс.
В мой день рождения случилась первая драка, из-за которой Витю Болтарева едва не исключили из школы. До сих пор чувствую себя виноватой, ведь он дрался из-за меня. И незадолго до выпускного тоже. Только в тот раз ему уже не повезло. Исключили. Ромка пропал именно в мой день рождения. Вот и сегодня ничего хорошего ждать не приходится. Да я и не жду.
Отгоняя тревожные мысли и ругая себя за лёгкую дрёму так некстати погрузившую меня в глубокий сон, достала чашку. Когда-то это была любимая бабушкина фарфоровая чашка, единственная, сохранившаяся из сервиза. Его ей, как она говорила, подарили на свадьбу бабушка и дедушка. Теперь она моя. Родители не любят фарфоровую посуду, предпочитают стекло или жаропрочный пластик. А мне она нравится. Кофе в ней особенно вкусный.
Но сегодня будет опять чай. Бросив в чашку сушёные веточки и плоды черники, я на кончик ложки набрала немного порошка из цедры лимона. Ещё когда бабушка была жива, маму угостили парочкой крупных ароматных жёлтых плодов. Откуда они в наших краях взялись, она не рассказывала, но в пайкоматах такую диковинку не выдавали. Бабушка тут же срезала все корки, высушила, измельчила и строго-настрого запретила трогать.
С тех пор банка так и стояла в шкафу. За всё время пару раз видела, как мама брала оттуда по чуть-чуть папе в чай. Но теперь привести мысли в порядок потребовалось мне.
Почему я не слышала, когда уходила мама? Раз она уехала в госпиталь, стало быть, нашли пострадавших. Значит, возможно, папа жив!
Громкость видеостены увеличилась. Я взяла чашку и пошла в общую комнату.
Я напряглась и, предчувствуя беду, замерла.