Милена Миллинткевич – Мышка-норушка. Прыжок в неизвестность. (страница 11)

– Чего, старый, кудахчешь как квочка? – злилась бабушка, и, глядя на то, как я хлопала глазами, не понимая, о чем они говорят, в который раз повторяла: – СССР – это страна бесплатной медицины, лучшего в мире школьного образования, светлого счастливого детства и всеобщего равенства!

– Закрой поплотнее дверь, – попросила мама, усаживаясь на пуфик спиной к окну. – Видеостена сегодня просто разрывается, так громко…

Она вся сжалась, обхватила себя руками, словно пришла с мороза и никак не может согреться.

В комнате было тепло, но, глядя на неё, мне тоже стало зябко.

– Теперь ты́ меня пугаешь, – я сняла с вешалки тяжёлую вязаную шаль и набросила ей на плечи.

Мама вздрогнула и подняла на меня полный тревоги взгляд.

– Да что стряслось? – не выдержав гнетущего молчания, я уселась на пол перед ней.

Мама наклонилась ко мне и зашептала:

– Что-то страшное надвигается. Всё очень серьезно, Рита! – она обернулась, поглядела в окно и заговорила ещё тише. – Теперь я знаю, что произошло. Андрей в разговоре с Лидией Ивановной упомянул, будто на комбинате что-то затевается. Последние дни туда постоянно приезжали военные грузовики. Разгружались, уезжали и снова возвращались. Машины с одними и теми же номерами. Военные ни с кем не разговаривали. Подсобных рабочих близко не подпускали, велели держаться в стороне. Сами таскали тяжеленные деревянные ящики или ставили на электропогрузчик и свозили к воротам в ангар.

– Может быть, комбинат будут модернизировать и в ящиках оборудование?

Я хорошо помнила, как украдкой слышала разговор родителей о том, что в тех помещениях, что ещё работают на комбинате, постоянно нарушается техника безопасности, а руководство, на все папины увещевания только отмахивается, мол, «не до норм нынче».

– Этого мы не узнаем, но, боюсь, всё гораздо хуже, – прошептала мама, словно её мог кто-то кроме меня услышать.

– Почему ты так решила?

– Андрей сказал матери, что постарается больше выяснить о происходящем на комбинате. Лидия Ивановна просила его не вмешиваться. Но… Видимо, он узнал что-то такое, о чём знать не следовало. Вечером Андрея и ещё троих рабочих комбината привезли с тяжёлыми травмами. И без того было понятно, что те трое долго не протянут. Андрей почти не мог самостоятельно дышать и его подключили к ИВЛ3. У него среднесрочные перспективы были хорошие. Но тут ночью в госпитале случилась авария. Вышло из строя энергоснабжение в крыле реанимации, а резервное питание так и не сработало. Отключились аппараты жизнеобеспечения. Он и ещё два десятка пациентов погибли.

А вот это и, правда, показалось мне странным:

– Это не может быть случайностью? – не особо веря в то, что говорю, спросила я.

– Вряд ли. Госпиталь недавно инспектировали. Все системы были исправны.

– Думаешь, он действительно узнал что-то столь опасное, раз потребовалось убить его, а вместе с ним и других ни в чём не повинных людей?

– Я не знаю. Но одно известно наверняка. Если кто-то хочет что-то скрыть, он ни перед чем не остановится. А учитывая военный кордон у моста, это вполне может оказаться правдой.

Я слушала рассказ мамы и ощущала, как ледяные иглы страха медленно вонзались мне под кожу. Неужели такое действительно может быть? Ведь если это правда, опасность грозит всем: соседям, маме, мне, но особенно папе.

– Что нам делать?

Мама улыбнулась той тёплой, доброй улыбкой, что я помнила с детства:

– Я не знаю, дочка! В нашей семье только дедушке было известно всё наперед. Ну, или почти всё. Он много думал, анализировал, просчитывал. Должно быть, именно то, что происходит сейчас и случится в будущем он и записывал в дневник, который всегда носил с собой. Вполне возможно, он даже знал, когда умрёт.

– Как знал? – удивилась я. – Разве это можно предвидеть? И если знал, почему никому не сказал? Может, ему можно было помочь?

– Нет, родная! Люди над смертью не властны, – мама тяжело вздохнула и покосилась на окно. – Но никто из нас не поверил, что дедушка умер сам. Ни папа, ни я, ни бабушка. Я же говорила: если кто-то что-то решил… Но об этом лучше молчать.

Колючие мурашки забегали по спине.

– Но тогда нужно же что-то делать, иначе погибнут все!

– Да что мы можем? – мама перешла на шёпот. – От нас ничего не зависит. Твой папа всегда был осторожным человеком и никогда не лез в чужие дела. Я тоже буду молчать о том, что узнала от соседки. К тому же… Она только что потеряла единственного близкого человека. Сына! Кто знает, что ей там послышалось, и на какие бредовые умозаключения натолкнули скорбные мысли? Главное – не волнуйся. Мы с папой сделаем всё, чтобы ты выжила.

Мама грустно улыбнулась и тихо добавила:

– Рита! Дочка! Ты самое ценное, что у нас есть.

Глава 3

Шла вторая неделя с тех пор, как папу забрали на комбинат. Но чем ближе его выходной, тем больше меня охватывало странное волнение. Необъяснимое чувство тоски и унынья не покидали с тех пор, как он уехал. Просыпаясь, всякий раз ждала того, что неминуемо должно случиться, хотя и не понимал чего. Да и мама день ото дня становилась всё более угрюмой, замкнутой, молчаливой. Её всё чаще вызывали между сменами в госпиталь. Возвращаясь с работы, она долго хлопала дверцами шкафов на кухне, потом относила скромный запас продуктов соседке-учительнице. Ссылаясь на усталость, отказывалась от ужина или завтрака, предпочитая спать. От всего этого мне становилось совсем не по себе.

Чтобы как-то справиться с нарастающим чувством тревоги, я целыми днями пропадала в библиотеке. Чтение помогало отвлечься. Бабушка рассказывала, когда папа учился в школе, он всё лето проводил за книгами. В последний день весны они собирали на маленьком журнальном столике стопку. За три месяца она уменьшалась, и к началу учебного года столик пустел.

Бабушка с дедом рассказывали, что им в школе на лето задавали много читать. Нам не задавали. Совсем. Бумажных книг вообще не было в школьной библиотеке. Да и учителя не приветствовали любознательность и всё время повторяли:

– В учебниках есть всё, что вам нужно для того, чтобы сдать итоговые зачёты. Только то, что одобрено образовательной программой пригодится вам в жизни. Всё остальное бесполезная трата времени и сил учащихся.

Мне как-то даже пригрозили переводом в общий класс, если я и дальше в домашних условиях буду пользоваться «запрещённой» литературой.

Запрещённой! Как можно запрещать Пушкина, Достоевского, Толстова? Как можно запретить читать? Запретить стремиться к знаниям? Я этого никогда не понимала и потому читала. Много. Запоем. Всё, что в своё время бабушка давала папе. Благо списки она умудрилась сохранить. И чем больше я читала, тем больше вопросов к учителям у меня возникало.

Однажды маму вызвали в школу, чтобы отчитать за недосмотр. На уроке истории я в очередной раз поспорила с учителем о том, что он неверно трактует события прошлого. Директор долго выслушивал мои доводы. Его лицо становилось всё более мрачным и отстранённым. А когда я закончила, он повернулся к маме и бесцветным голосом произнёс:

– Яна Игоревна! Я понимаю, работа в госпитале занимает всё время и на дочь его совсем не остаётся. Но хочу предупредить: это наш первый и последний разговор. Если вы не примите меры, я переведу Маргариту в общий класс. И тогда, при всём моём уважении к вам и Юрию Матвеевичу… При всём добром отношении ко всей вашей семье, о дальнейших перспективах для дочери можете забыть. Для ученицы общего класса я просто не смогу подписать положительную характеристику и рекомендовать в учебное заведение, куда мы планировали направить Маргариту после окончания школы. Надеюсь, вы меня понимаете?

Выйдя из административного корпуса, мама молча пошла к воротам. Я ждала, что меня будут ругать. Но… Она быстро шагала впереди, почти бежала, словно старалась поскорее убраться со школьного двора.

В тот вечер мне сказали, чтобы я перестала говорить в школе о том, что читаю. А ещё строго-настрого запретили спорить с учителями…

***

Когда после начальной школы нас пригласили на тестирование, чтобы распределить по классам, я недобрала трёх баллов для поступления в профильный гуманитарный. Надежда учиться у преподавателя-человека в числе избранных 25–30 учеников растаяла, как дымка поутру над рекой. Впереди ждали занятия с искусственным интеллектом в помещении на 150 школьников, больше похожем на спортзал с электронными досками-дисплеями, развешенными по стенам, да неопределённые перспективы по окончании школы.

Но на следующий день меня и ещё нескольких ребят пригласили на дополнительный тест. Удивительно, в этот раз я набрала максимальное количество баллов и теперь могла выбирать, где учиться. И не только в физико-математическом, лингвистическом, технологическом или гуманитарном классе. С дополнительными баллами я могла выбрать любой из профильных, даже тот, где обучали будущих управленцев – детей чиновников, военных и прочей элиты.

И всё же я выбрала гуманитарный. В его программе истории, риторики и прочих дисциплин было в разы больше, чем во всех остальных. К моему счастью, нас оказалось только 20 учеников. Это радовало, ведь в малочисленном классе учитель может уделить внимание каждому, ответить на все вопросы и разъяснить, если непонятно.

Но и в профильных классах были свои жёсткие нормы. Нам запретили пользоваться дополнительными материалами сверх школьной программы. Разрешены лишь учебники и пособия, выданные перед началом учебного года. За неподчинение – перевод в общий класс без права возврата.