Милана Шторм – Точка зрения. Дело № 42/3. Алый лекарь (страница 7)
«Ты не видишь суть».
Почему, погрузившись во Тьму небытия, Капитан увидел именно этот эпизод? Почему не попал на войну или в то время, когда был молод и глуп?
Почему дар Мэри показал ему именно дело о «зеленом пламени»? Для того чтобы напомнить, что кто-то из влиятельных людей Рурка связан с Тварями? Капитан и так это помнил. А уж о том, что среди скучающих аристократов полно тех, кто не прочь спуститься на самое дно, он знал еще до войны.
Так что же пыталась показать ему рисующая?
– Приехали, – голос Джека вывел его из раздумий. – Ты не против, если я подожду тебя здесь? Знаешь… когда этот рисунок увидел свет, я так радовался… а через несколько минут она впала в транс, и до сих пор неясно, выйдет ли она из него когда-нибудь.
– Призрачные Тени должны вернуться, – жестко ответил Капитан. Меланхолия Джека с каждой минутой нравилась ему все меньше. – Все. Ты, Кира, Ника, Томас, Марла… Мэри. Мы должны вернуться. Иначе этот город обречен.
– Он же как-то жил без нас? – без энтузиазма возразил Джек.
– Как-то жил, – веско бросил Капитан. – Ты – одно самых сильнейших существ этого мира. Твои когти способны распотрошить человека за несколько секунд. Ты Тварь, умеющая видеть вероятности на грани предсказаний. И я не хочу смотреть, как ты распускаешь нюни. Пошли.
Больше не глядя на Джека, Капитан распахнул дверь брички и едва не упал навзничь, поскользнувшись на ледяной корке, покрывшей мостовую.
Сохранить лицо удалось. Скрыть смущение от Джека – нет. Но одно радовало: этот мимолетный эпизод слегка разрядил обстановку.
Поднявшись на третий этаж, Капитан толкнул дверь каморки Мэри и застыл на пороге, вглядываясь растянутое на стене полотно.
– Изменилось, – заглянув Капитану через плечо, произнес Джек. – Раньше ты стоял на коленях, а кошка спала в углу. А остальных и вовсе не было.
– Хороший знак, – заметил Капитан. – Если рисунки Мэри все еще способны изменяться, значит, она все еще с нами.
– Хорошо бы, – прошелестел Роквелл.
На Капитана смотрел Крематорий и заснеженная степь, раскинувшаяся вокруг. Под сенью черной громадины находились все Призрачные Тени. Казалось, протяни руку, и Капитан сможет прикоснуться к себе самому.
Он, кстати, действительно не стоял на коленях. А прислонялся к черной стене, смотря куда-то вдаль. Джек на рисунке выглядел собой самим. Он улыбался, сжимая в руках ладони Мэри, и дул на них теплом своего дыхания. Интимный жест, который на рисунке казался чем-то самим собой разумеющимся. Марла стояла поодаль с высокомерным видом сложа руки на груди. Ника втайне ото всех лепила огромный снежок. Томас сидел на первом плане и перебирал драгоценности в открытой шкатулке. Возле него стояла Кира, которая явно только что произнесла какую-то удачную шутку.
Потому что все смеялись.
От рисунка веяло одновременно надеждой и тоской. Надеждой, что однажды подобное действительно случится. Тоской по тому, что не случится никогда.
– А это еще кто? – Джек внезапно ожил. Не очень вежливо толкнув Капитана, он подошел к рисунку и указал пальцем на самый край полотна. Там, по другую сторону громады Крематория, стоял темный силуэт в черном плаще. Глубоко накинутый капюшон не давал разглядеть лица, но почему-то Капитан был уверен, что видит перед собой не врага.
Мэри рисовала мир, в котором Капитан и Марла живы. Теперь рисунок изменился, и Призрачные Тени кажутся счастливыми.
Мир на рисунке идеален. А значит, эта странная фигура не навредит смеющейся команде.
Она просто наблюдает.
А может, даже немного завидует…
Томас
Стоя у окна и вглядываясь в противоположную сторону улицы, Томас ловит себя на мысли, что если бы музыку можно было украсть, он бы сделал это прямо сейчас.
Жаль, нельзя украсть музыку. Именно музыку, а не нотную тетрадь. Нарисованные на нотном стане кругляшки с палками ничего не значат для непосвященных, да и не каждый сочинитель способен подарить миру мелодию, достойную того, чтобы ее украли.
Трубач, играющий на холодном ветру, будто услышав мысли Томаса, начинает выдавать такое, что шакалу трудно поверить в то, что он играет один. И в то же время одинокой трубе не хватает хорошей компании. Скрипки или виолончели. А может, контрабаса?
Такая музыка не должна звучать в пустоте.
Сердце Томаса пропускает удар, когда щемящая мелодия, полная тоски, одиночества и светлой грусти по несбывшемуся, внезапно обрывается.
Неужели кто-то из жителей Горшечного Квартала не оценил прекрасное? Томас хмурится и даже делает шаг к двери, намереваясь защитить трубача, но вспоминает, что оставлять Мэри одну в доме нельзя. Даже на несколько минут.
Сейчас рисующей все время нужен кто-то рядом. Тот, кто живет, чувствует, мечтает и разочаровывается… спит и видит сны, пусть и самые бредовые. Однажды Джек ушел на четверть часа, чтобы расплатиться с молочником, а вернувшись обнаружил Мэри, лежащую на полу и дергающуюся в жутких конвульсиях.
Больше они не оставляли рисующую в одиночестве ни на миг…
Так и не дождавшись возвращения мелодии, Томас отворачивается от окна и идет к кровати, на которой лежит Мэри. Ее волосы немного отросли, и теперь явственно переливаются всеми мыслимыми цветами, а глаза безжизненно смотрят в одну точку. Если не знать, что случилось, можно подумать, будто Рисующая обиделась на что-то, вот и дуется.
Кажется, что на самом деле она в сознании, и через мгновение повернет голову, подарит Томасу внимательный взгляд и произнесет короткое: «Все в порядке».
Вот только это иллюзия, обман надеждой. Даже если Мэри очнется, ее глаза уже не увидят этот мир, ведь рисующая слепа.
Томас поправляет одеяло и невесомо проводит пальцами по щеке Мэри, чувствуя тепло. Это хорошо. Хотя бы это. Она дышит ровно и глубоко, словно крепко спит, однако ее глаза открыты. Еще одна странность: закрыть их не получается.
Сев на пол, шакал прислоняется спиной к кровати и смотрит на темнеющую улицу за окном. Скоро вечер. Вот-вот послышатся шаги фонарщика, и мир снова станет чуть светлей. Джек задерживается, но они и не определяли время, к которому он должен вернуться. Может, получив свободу, он захочет немного развеяться? Наверняка захочет.
Улица постепенно погружается в седые сумерки, и Томасу не остается ничего другого, как встать и зажечь свечи. А точнее, свечу. Маленький огарок, найденный на тумбочке. Большего он не находит, а единственный огонек больше слепит, чем дает свет.
Внезапно раздается требовательный стук в дверь, и Томас вздрагивает от неожиданности. При свете одной-единственной свечи тени превратились в плотное полотно, устилающее пол и драпирующее стены. За окном еще угадывается свинцовое небо, но от этого мир кажется еще темней.
Это дом Джека, и хозяина нет. Значит ли это, что Томас должен оставить этот стук без ответа? Но нежданный визитер мог заметить колючий огонек, и тогда отсидеться не получится.
– Откройте! У меня послание для Шакала! – раздается тоненький голосок. Томас узнает его: именно этот мальчишка принес предыдущую записку.
И то, как только что назвали Томаса, не оставляет сомнений, от кого принесли вечернюю записку.
Уже не колеблясь, Томас открывает дверь, молча берет смятый клочок бумаги из замерзшей ладошки пацаненка и во тьме идет туда, где его ждет дрожащий огонек света.
Записка от Дурмана. Но она пахнет не благовониями, а почему-то гречневой кашей. Стараясь дышать спокойно, Томас вглядывается в расплывающиеся буквы, пытаясь сложить их в слова и понять, что же на этот раз ему поручили.
Ну что же. Дурман внял его просьбе, и больше Томасу не придется доставлять дурь в притоны Глуби. Вот только чутье подсказывало шакалу, что вряд ли король преступного мира привлечет его для какой-нибудь кражи. Томас не лучший вор этого города, а Дурман предпочитает лучших.
А значит, он хочет, чтобы Томас сделал для него кое-что посерьезней.
Для этого придется выпустить когти и ощутить привкус свежей крови во рту.
Капитан
Проснувшись на следующее утро, Капитан обнаружил себя в достаточной мере способным на подвиги. Тело окончательно избавилось от усталости, а странная пустота в душе больше не мешала думать о деле. Внизу слышалось громыхание кастрюль, а по дому расползался совершенно великолепный аромат рыбного супа.
Судя по всему, он проспал до полудня, но пропавшее утро того стоило. Иногда лучше потерять несколько часов, восполнив их энергичной работой, чем ползать сонной мухой, задыхаясь от усталости.
Поднявшись с постели, Капитан быстро умылся, потер отросшую за месяц бороду (как он вчера не догадался избавиться от этого леса на лице?) и спустился на первый этаж.
Птичка буквально засветилась от гордости, когда он попросил ее налить ему супа.
– Я сама на рынок ходила, – хвастливо сообщила Ника. – Все-все сама покупала! Кира сказала, что я молодец.
Надо же… кто бы мог подумать, что для счастья этой забитой жизнью птичке будет нужно всего лишь почувствовать себя хозяйкой.
Впрочем, Капитан понимал, что дело не только и не столько в этом. Ника, наконец, почувствовала себя свободной. Ник был прав: золотые птицы должны петь небу, а не каменному потолку в душной Глуби.
Глубь. При мысли о дне Рурка в душе Капитана снова зашевелилось неясное чувство потери чего-то важного. Но сконцентрироваться на ускользающей мысли он не успел: в кухню зашла Кира, неся за собой свежесть морозного воздуха и умопомрачительный аромат своих духов.