Милана Панова – Северные сумерки (страница 2)

Часть первая. Побелка

Глава 1. Остров

Автобус из Петрозаводска шёл четыре часа, и три из них за окном не менялось ничего.

Лес. Снова лес. Обочина, засыпанная первым снегом, который ещё не решил, остаться ему или растаять. Иногда лес расступался, и тогда появлялось озеро, серое и плоское, как жестяной поднос. Над ним висело такое же небо. Потом лес смыкался опять.

Я сидела у окна, прижав к себе папку с документами о практике, и пыталась не думать. Это у меня получалось плохо. Последние два месяца вообще плохо получались все вещи, которые раньше давались легко: спать, есть, отвечать на сообщения, не плакать в метро.

На соседнем сиденье стоял этюдник. Кроме него, со мной ехали рюкзак, чемодан на колёсиках, у которого одно колесо уже отваливалось, и коробка с реставрационными инструментами. Скальпели, кисти, шприцы для инъекций, японская бумага, рулон микалентной. Всё, что нужно человеку, чтобы три месяца снимать побелку с чужих святых.

Телефон завибрировал. Бабушка.

«Доехала?»

«Ещё нет. Час остался».

«Как приедешь — сразу позвони. Сразу, Вера».

Я убрала телефон, не ответив. Бабушка Агния звонила мне последние две недели каждый день, иногда по два раза. Сначала уговаривала не ехать. Потом, когда стало ясно, что я поеду, сменила тактику и стала требовать отчётов. Где ты, что ты, с кем ты. Как будто я ехала не на практику в Карелию, а на войну.

Самое смешное, что практику мне нашла именно она.

«Есть знакомые в музее-заповеднике, — сказала она в сентябре, когда я сидела у неё на кухне на Васильевском и ковыряла вилкой холодную картошку. — Там церковь на острове, восемнадцатый век. Роспись под побелкой, никто толком не смотрел. Им нужен реставратор на зиму. Поедешь?»

Я тогда сказала «да», даже не дослушав. Мне было всё равно куда. Главное — подальше от Питера, от общежития, от квартиры на Петроградке, где мы с Костей прожили полтора года и откуда я съехала за одну ночь, не взяв даже любимую кружку.

В декабре мне исполнится двадцать. Для реставратора это ничто. Для человека, который только что понял, что полтора года любил того, кого не существовало, это вечность.

— Ольховск! — крикнул водитель. — Кто до Ольховска, конечная!

Я вздрогнула и посмотрела в окно.

Ольховск оказался одной длинной улицей вдоль берега, разделённой надвое площадью с памятником неизвестно кому. На площади стояли магазин «Продукты», магазин «Хозтовары» и двухэтажное здание администрации с флагом, который безжизненно висел в сыром воздухе. От улицы вверх, к лесу, уходили переулки с деревянными домами. Дома были тёмные, с резными наличниками, некоторые выкрашены в синий и зелёный, но краска облупилась, и сквозь неё проступало серое, мёртвое дерево.

А за домами было озеро.

Я увидела его, когда вытащила чемодан из автобуса и выпрямилась. Озеро было огромным, гораздо больше, чем казалось из окна. Противоположный берег терялся в дымке. Ближе к середине из воды поднимался остров. Тёмная полоса елей, валуны и над ними силуэт церкви: шатровая крыша, маленькая главка без креста, колокольня, похожая на сломанный палец.

Над островом стоял туман.

Не над всем озером, только над островом. Он поднимался от воды тонкой белой пеленой и висел вокруг церкви, как дыхание в морозный день. Остальное озеро было чистым, серым, неподвижным.

— Красиво, да?

Я обернулась. Рядом стоял парень лет двадцати пяти в пуховике защитного цвета и вязаной шапке. Широкое лицо, светлая щетина, нос, явно когда-то сломанный. В руке у него был лист бумаги, на котором фломастером было написано «ЗОРИНА В.».

— Вы Вера? — спросил он и, не дожидаясь ответа, протянул руку. — Глеб. Глеб Корзун, музей-заповедник. Я ваш куратор, вроде как. Добро пожаловать в Ольховск, город без вайфая.

— Прямо совсем без? — спросила я, пожимая руку. Ладонь у него была горячая и шершавая.

— Ну, в администрации есть. И в библиотеке, если библиотекарша в настроении. А так — мобильный интернет на холме у кладбища. Местная молодёжь там тусуется по вечерам, очень романтично. — Он взял у меня чемодан, заметил отваливающееся колесо и хмыкнул. — Понятно. Давайте я донесу. Тут недалеко.

Мы пошли по улице. Глеб шагал широко, тащил чемодан так, будто тот ничего не весил, и рассказывал. Я узнала, что в Ольховске живут восемьсот человек, зимой меньше, потому что дачники разъезжаются. Что работает лесопилка, школа и почта. Что музей-заповедник — это громко сказано: две комнаты в бывшей купеческой усадьбе, экспозиция «Быт карельской деревни» и три сотрудника, одним из которых является сам Глеб.

— А церковь? — спросила я.

— А церковь — это наша гордость и наша боль, — сказал Глеб. — Восемнадцатый век, деревянная, шатровая. Памятник федерального значения, между прочим. Сто лет ею никто не занимался. При советской власти там был склад, потом ничего. Роспись внутри побелили ещё в тридцатые. Местные говорят — специально.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Местные много чего говорят. Здесь любят страшилки. Будете слушать бабок у магазина — через неделю начнёте спать с чесноком под подушкой.

— Какие страшилки?

— Да обычные. — Он махнул рукой в сторону озера. — Что остров проклят, что там по ночам огни, что озеро не замерзает, потому что под ним что-то есть. Что кто туда ходит, тот потом плохо кончает.

— А озеро правда не замерзает?

Глеб помолчал.

— Вокруг острова — правда, — сказал он наконец. — Метров на пятьдесят. Тёплые ключи бьют со дна, там геологи в восьмидесятых что-то мерили. Так что добираться будем на лодке, пока можно, а потом по льду до полыньи и опять на лодке. Не переживайте, я вас переправлять буду. Каждое утро, как штык.

— А кто-нибудь ещё со мной работать будет?

— Нет. Только вы. — Он покосился на меня. — Вас разве не предупредили? Денег хватило на одного реставратора. Скажите спасибо Северину.

— Кому?

— Северин, — повторил Глеб. — Ян Северин. Местный меценат. Это он оплачивает реставрацию. Купил старую усадьбу за озером года три назад, всё там отремонтировал. Живёт с семьёй. Странные люди, если честно. — Он остановился у калитки, за которой стоял синий одноэтажный дом с белыми наличниками. — Вот, пришли. Это ваш дом. Ну, не ваш, музейный, но жить будете тут.

Дом пах печкой, старыми газетами и сушёными травами. В нём была одна большая комната с русской печью, кухонька, крохотная спальня с кроватью, накрытой лоскутным одеялом, и окно, выходящее прямо на озеро. Остров отсюда был виден целиком. Туман вокруг него стал гуще.

— Печку топить умеете? — спросил Глеб.

— Нет.

— Научу. Дрова в сарае, вода в колонке на углу, туалет... ну, вы сами найдёте. — Он поставил чемодан у кровати и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, открытая, от неё вокруг глаз собирались морщинки. — Отдыхайте сегодня. Завтра в восемь заеду, поплывём смотреть ваш фронт работ.

— В восемь же ещё темно.

— В восемь уже не очень темно. Вот в декабре будет темно. — Он задержался в дверях. — Вера.

— Да?

— Если вдруг что-то понадобится — я живу через три дома, зелёный такой, с собакой во дворе. Стучите в любое время.

Он ушёл. Я осталась одна.

Сначала я позвонила бабушке. Она ответила после первого гудка, будто держала телефон в руке.

— Доехала?

— Доехала. Всё хорошо. Меня встретили, поселили. Дом нормальный, печка есть.

— Кто встретил?

— Куратор из музея. Глеб какой-то. Корзун.

Пауза. Странная, длинная пауза. Я слышала, как на том конце бабушка дышит.

— Корзун, — повторила она каким-то не своим голосом. — Ну хорошо. Хорошо, что встретил.

— Ты его знаешь?

— Фамилию слышала. — Снова пауза. — Вера, ты на острове ещё не была?

— Завтра поедем.

— Когда будешь там... — Она замолчала. Я ждала. — Работай аккуратно. Не торопись. И звони мне каждый вечер. Ты слышишь? Каждый вечер. Расскажешь, что открыла.

— Ба, это же не детектив. Я буду снимать побелку по сантиметру в день. Тебе будет скучно.

— Мне не будет скучно, — сказала бабушка. — Мне будет спокойно.

После разговора я долго сидела на кровати и смотрела в окно. Стемнело быстро, в половине пятого. Озеро превратилось в чёрное зеркало, а остров — в силуэт, вырезанный из тёмной бумаги. Туман над ним теперь был виден только потому, что слегка светился, бледно, как гнилушка в лесу.