Мила Романова – Мятежные крылья (страница 2)

Минджун перевел дыхание, заметив, что его слова наконец возымели действие на младшего, и добавил уже спокойнее и с долей участия:

– Одумайся, прошу тебя. Иначе я буду вынужден вмешаться, и поверь, мое вмешательство тебе совсем не понравится. Одумайся, малыш… Пока не стало… слишком поздно.

– Хён… – начал Чонхен, делая шаг к нему, но тот вскинул руку, не подпуская его ближе, и холодно произнес, вновь переключаясь в деловой режим:

– Нам пора уходить. Ты срочно нужен наверху, тебя уже все обыскались, и даже сам Отец спрашивал, куда ты делся.

Но эта неожиданная новость Чонхена вовсе не обрадовала, и он сжал кулаки, раздражённо сдувая растрепанную пушистую челку с глаз:

– Надо же, какая честь! На кой хер я ему понадобился?

Минджун тут же наградил его тяжёлым взглядом, не оценив неуважение к родителю.

– У Него для тебя есть задание. Особое задание. Больше ничего не скажу, пока не приведешь себя в надлежащий вид, – он смерил подопечного крайне красноречивым взглядом, указав на его пах, едва прикрытый тонкой простынкой, но от этих новостей и без того поганое настроение хранителя упало ещё ниже, так же, как и то, что было скрыто простыней и все ещё надеялось на продолжение с горячей брюнеткой, дожидавшейся его в спальне. Но, видимо, не судьба.

Минджун снова вздохнул, видя, какая буря отразилась на лице младшего, что теперь сжимал кулаки и кусал губы, явно изо всех сил сдерживаясь, чтоб не послать любимого Хёна обратно на небеса, придав ему дополнительное ускорение в крайне непечатных выражениях, что наверняка крутились у него на языке.

При всей своей поистине ангельской по небесным и модельной по земным меркам внешности Чонхен был тем ещё хулиганом и бунтарем и частенько доводил до ручки и белого каления даже самого миролюбивого из всех купидонов. Но все-таки уважение к старшему перевесило, и он сдержался, лишь резко мотнув головой, и рвано выдохнул что-то явно нецензурное себе под нос сквозь сжатые зубы.

Но Минджун никогда не умел долго на него сердиться, поэтому шагнул к застывшему посреди ванной брюнету и сжал его плечи, наклоняясь, чтоб заглянуть в потемневшие штормовые глаза цвета беззвездного ночного неба, и тихо выдохнул:

– Чонхен… послушай меня. Не мне напоминать тебе, что ты и так уже ходишь по краю. Один неверный шаг – и ты сорвешься в пропасть, откуда… даже я тебя не достану. Мы ведь уже говорили об этом и ты обещал мне… помнишь?

От его тихих слов Чонхену внезапно стало стыдно, и он опустил голову, занавесившись темной челкой.

Конечно, он помнил. Помнил, как обещал Хену исправиться и больше не рисковать, но… вновь нарушил свое обещание.

Его глухой надтреснутый голос разрезал повисшую между ними гнетущую тишину вместе с тяжёлым вздохом:

– Помню, Хён… Прости.

Он звучал совершенно искренне, но Минджун какое-то время молчал, словно раздумывая, принимать его извинения или ещё немного повоспитывать, но затем все же устало вздохнул, словно умаявшийся от проделок любимого ребенка родитель, и уже мягче произнес:

– Не проси у меня прощения, малыш. Ты же знаешь, я не могу долго на тебя сердиться… но вот Отец… Вряд-ли он будет таким же снисходительным и великодушным, если узнает, чем ты тут занимался. Это строжайше запрещено, и не делай вид, что забыл об этом.

Чонхен презрительно хмыкнул, одним только этим показывая, что думает об этих запретах, которые нарушал уже столько раз, что и со счета сбился, но, уловив знакомые нотки бунтарства, вновь поднявшие голову, Минджун сильнее сжал его плечи и добавил уже строже:

– Забудь о своей легкомысленности, Чонхен. Давно пора повзрослеть. Все это время тебе везло и ты всегда выходил сухим из воды, но так больше не может продолжаться. Я не смогу вечно тебя выгораживать, а на тебе уже столько грехов, что я даже удивляюсь, почему с твоих крыльев ещё смола не капает.

Чонхен, не удержавшись, снова хмыкнул, на этот раз насмешливо, и на его щеках появились те самые очаровательные ямочки, от которых млели и таяли даже суровые ангелы, не говоря уже о смертных женщинах, которых он охмурял с такой потрясающей лёгкостью, словно его отцом был вовсе не Отец Небесный. А то, что слетело с его грешных губ, только укрепило джуновы подозрения относительно происхождения младшего.

– Но ты не можешь отрицать, что секс – самый сладкий грех. Ты же купидон, Хён… Тебе ли не знать?

Чонхен поиграл выразительными тёмными бровями, и, будь Минджун девушкой, уже давно бы пищал от восторга, упав лапками кверху, но, к счастью, ему были чужды эти земные страсти, которые его алые стрелы пробуждали в человеческих сердцах, потому он лишь едва заметно улыбнулся и покачал головой, с преувеличенно тяжким вздохом проворчав:

– Ох, горе ты мое… Вот что мне с тобой делать? Отлупить бы за все твои выходки, да рука не поднимается. И по статуту купидонов не положено.

– Оу… Так у меня, оказывается… Особый имунитет? – кошачья полуухмылка Чонхена была настолько самодовольной, что старший все-таки не удержался и отвесил ему небольшой воспитательный подзатыльник, а то совсем уже обнаглел.

Но Чонхен лишь рассмеялся и отскочил от него, как нашкодивший школьник. Минджун закатил глаза и скрестил руки на груди, проворчав:

– Хватит паясничать. Я пришел не за тем, чтоб ты тренировался использовать на мне свои ангельские чары. Соберись, давно уже пора научиться брать на себя ответственность. Для тебя на небесах появилась важная миссия. Мне не сообщили всех деталей, но дали понять, что это – твой шанс исправить все твои косяки одним махом. И, возможно… последний.

Чонхен вновь помрачнел, и от его игривости не осталось и следа.

– Какая невиданная щедрость… И что же я должен сделать, чтоб заслужить отпущение грехов? Ползать на коленях перед папочкой или, может… Поцеловать Люцифера в его сиятельный… ох, вернее, горящий зад?

Чонхен выгнул бровь, дерзко усмехнувшись, и Минджун с невероятным трудом подавил желание все-таки треснуть его по лбу чем-нибудь тяжёлым, но, вспомнив, хоть и далеко не сразу, что его суть – это любовь, мать ее за ногу, скрипнул зубами и раздражённо бросил:

– Не мели ерунды, дурень! И не поминай Князя ада в такой фривольной манере, а то ещё услышит, и проблем у тебя станет в разы больше! Ты должен, наконец, вспомнить, кем являешься и для чего тебя создали в первую очередь! Ты – ангел – хранитель, нравится тебе это или нет. И у тебя… новая подопечная.

Услышанное прозвучало, как оглушительный раскат грома, и Чонхен опешил, далеко не сразу сумев скрыть свое потрясение.

Ему уже очень давно не давали подопечных, ввиду его крайней безответственности и неблагонадёжности, нагружая лишь незначительными поручениями. Но даже их он с успехом умудрялся запороть, и назначение его хранителем конкретного человека означало лишь одно…

Он теперь в полной заднице.

А Минджун, глядя на растерянно хлопающего длиннющими ресницами младшенького, что в этот момент был похож на милого потерявшегося щеночка, лишь довольно усмехнулся, едва не потирая руки, но Чонхен справился с потрясением слишком быстро и вновь скептически приподнял бровь, цинично усмехнувшись, и поинтересовался:

– И что с ней не так?

Довольная улыбка замерла на губах Джуна, а его глаза забегали, что было явным признаком того, что он чего-то не договаривал.

– О чем ты? – Минджун нервно одернул ворот своего белоснежного балахона, и это ещё больше усилило чонхеновы подозрения.

Вновь привалившись к стене и резко ощутив непреодолимое желание закурить, он потянулся к лежащей на мраморном столике пачке сигарет и достал одну, поджигая ее щелчком тонких пальцев, с которых сорвалась искра божественного огня, а у Минджуна от этой показательной демонстрации полнейшего пренебрежения к святому чуть дым не повалил из ушей – такой же, как тот, что поднялся от кончика сигареты, зажатой между нахально улыбающихся губ бессовестного хранителя. Окутавший его дым и правда делал его слишком похожим на демона, и Чонхен, крайне довольный произведенным эффектом, лениво протянул, смерив застывшего каменным изваянием Хёна многозначительным взглядом:

– Не прикидывайся ромашкой, Хен. Если ее отдали мне, значит… она полная оторва… которая, к тому же, уже в шаге от преисподней, не так ли?

Минджун хмыкнул, наконец отмерев, и усмехнулся, покачав головой.

– Проницательный засранец! Я все больше убеждаюсь, что ты… точно из Люциферовых чресел!

Чонхен закатил глаза, но спорить не стал, а Минджун вздохнул, зарывшись ладонью в волосы, и наконец признался:

– Но… ты прав. Она оторва, причем такая, что небеса с ней уже не справляются. От нее отказались уже девять ангелов. Ты будешь десятым.

Глаза Чонхена впервые за долгое время вспыхнули неподдельным интересом, и он подался вперёд, даже забыв о наполовину выкуренной сигарете, бросая ее в пепельницу и выразительно выгибая соболиную бровь.

– И с чего ты взял, что с ней справлюсь я? – его голос превратился в какое-то томное хриплое мурлыкание, словно он уже предвкушал, как будет "справляться" с новой подопечной, ведь Чонхен почуял вызов, а это значило, что уже не сможет его не принять. И Минджун едва слышно выдохнул от облегчения, поняв, что младшенький попался на крючок. Теперь главное – не спугнуть его ещё до начала миссии. Поэтому он как можно небрежнее пожал плечами, с усмешкой протянув: