Мила Реброва – Сломанная невеста (страница 42)

Бека

Прошла неделя с тех пор, как Сафия стала частью нашего дома. Всё это время она почти не покидала свою комнату, словно стены были её единственным щитом. Мы не торопили. Не дёргали. Она и так натянута, как струна. Чуть дунь – порвётся.

На дворе стояла весна, но в доме уже пахло Рамаданом.

Священный месяц. Пост. Время, когда душа очищается, а сердце вспоминает, ради чего всё. От рассвета до заката ни воды, ни крошки. Только молитва, терпение и внутренний диалог с собой и Всевышним. Сухур – предрассветный приём пищи. Ифтар – вечерний. Всё строго, но по любви.

Я зашёл на кухню вечером, накануне поста. Свет был приглушённый, лампа над плитой горела тускло, но уютно. На столе уже стояли миски, запах кукурузной муки щекотал ноздри. Зумрат возилась у плиты, рукава закатаны, щеки в муке.

– О, ты уже начала подготовку, – усмехнулся я, облокотившись о косяк. – А я как раз пришёл делать заказ.

– Заказ? – фыркнула она, не оборачиваясь. – У нас что, ресторан?

– Почти, – кивнул я. – Только у нас звёзд больше, чем у мишленовцев.

– Ага. И звёзды будут у тебя в глазах, если не перестанешь болтать и не возьмёшься за дело.

Я подошёл ближе, глянул в тесто – густое, ровное. Всё, как надо.

– Сделаешь мне на сухур мои любимые лепёшки? С соусом. Из творога. И сметаны. Только не жалей сметану.

– Ох, Бека… – тяжело вздохнула Зумрат. – Тебе не надоело? Каждое утро одно и то же. Лепёшки, творог, сметана.

– Никогда не надоест! – отрезал я. – Потому что у нас самая вкусная сметана в округе. И творог. Это тебе не базарная бодяга.

– Потому что ты коров кормишь лучше, чем свою семью?

– Потому что у нас не хозяйство, а гордость. Корм – отборный. Вода – чистейшая. Зато творог – нежный, сметана – ложку держит. Не то что у соседа пониже – у него сметану не мажут, а льют.

– У тебя и язык льётся, когда про сметану речь, – буркнула она и махнула рукой на холодильник. – Давай, раз уж такой гурман, поставь банку на стол сам.

Я ухмыльнулся, потянулся к полке, и в этот момент мы оба замолчали. Что-то в воздухе поменялось. Не звук, не свет – ощущение.

Дверь тихо скрипнула, и мы обернулись одновременно. В кухню вошла Сафия.

В простом платье, платок наброшен небрежно. Без показного стыда, без страха. Смущение в лице было, но и решимость тоже. Глаза – ясные. Не затравленные. Настоящие.

– Салам алейкум, – сказала она негромко.

– Ва алейкум ассалам, – ответили мы почти одновременно. Я даже выпрямился, будто спину выровнял сам её голос.

Она шагнула в кухню. Медленно, но уверенно. Сама. Никто её не звал.

– Я… не хочу сидеть в комнате в такой вечер, – тихо сказала она. – Можно я чем-нибудь помогу?

Мы с Зумрат переглянулись. Та первой отозвалась:

– Конечно, милая. У нас тут работы на всех хватит. Только тесто тебе не дам. Ты же с гипсом, потом всё на полу будет.

Сафия улыбнулась и подошла ближе. Зумрат открыла шкаф и поставила перед ней пучок зелени.

– Вот, начни с этого. Зелень надо промыть, обсушить и мелко порезать. Это легко, даже одной рукой справишься.

Я посмотрел на Сафию. На то, как она подошла к раковине, как осторожно взяла укроп, как действовала аккуратно, бережно. Видно было, что в этой кухне она будто делает первые шаги. Но делает.

– Уверен, ты никогда не ела таких вкусных кукурузных лепёшек с соусом, как готовит Зумрат, – сказал я, наклоняясь ближе. – Это не просто еда. Это легенда нашего дома.

Сафия улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Но на секунду в этой улыбке мелькнула она настоящая – живая, тёплая. Та, которая, возможно, была до всего этого ада.

– Тогда научите меня, – сказала она. – Я тоже хочу уметь так.

Зумрат поставила рядом с ней деревянную дощечку и маленький нож. Всё продумала: удобно, безопасно.

– Вот с этого и начнём.

Я смотрел, как Сафия режет зелень. Одной рукой, неловко, медленно, но с сосредоточенностью. Это не просто помощь. Это возвращение к жизни.

Она впервые не пряталась. Она вышла. Сама.

Не по приказу. Не по нужде. Просто – вышла.

А это значит, что она начала верить.

Не нам. Не мне.

Себе.

А это – самое важное.

Сафия

Я проснулась задолго до рассвета. Не потому что кто-то разбудил – сама. Глаза открылись резко, будто внутри был встроенный будильник. В комнате было темно, только где-то в коридоре тускло светил ночник. Я лежала, прислушивалась: тишина. Ни шагов, ни голосов.

Сердце билось быстро. Я не знала, что именно меня подняло с постели – может, желание быть полезной. А может… просто страх снова быть бесполезной.

Я тихо села, одной рукой придерживаясь за край кровати. Другая – в гипсе. Он мешал. Постоянно мешал. Вроде бы уже привыкла, но всё равно злилась на него – он напоминал о том, что случилось. О том, откуда я пришла.

На полу было прохладно. Я надела носки, платок, поправила длинное платье, накинула кофту – не из-за холода, скорее, чтобы чувствовать себя собранной. Закрытой. Защищённой.

Свет в кухне уже горел.

Я остановилась у двери, выдохнула. Один раз. Второй. «Ты справишься», – сказала себе мысленно. Я не была гостьей. Не была пленницей. Я теперь… как бы ни звучало странно, хозяйка. Или почти.

Я вошла на кухню. В воздухе висел густой запах жареной кукурузной муки. Сковорода шипела – Зумрат стояла у плиты и переворачивала лепёшки. Сбоку уже лежала стопка готовых, обёрнутая полотенцем, чтобы не остывали. Холодильник был приоткрыт: оттуда торчала миска с заготовками. Всё продумано заранее – тесто, соусы, нарезки.

– Салам алейкум, – тихо сказала я, делая шаг внутрь.

– Ва алейкум ассалам, – ответила она.

Зумрат кивнула мне и указала подбородком на стол:

– Там миска с яйцами. Почистишь?

– Конечно, – кивнула я.

Я подошла к столу. Миска с варёными яйцами уже стояла рядом с чайником. Я взяла одно, постучала о деревянную поверхность и начала аккуратно снимать скорлупу. Тонкую, сухую, как шелуха. Делала всё медленно, но ровно. Внутри было чувство, что я впервые делаю что-то полезное. Пусть мелочь – но своими руками. Своим участием.

– Не переживай, – сказала Зумрат, не отрываясь от плиты. – Всё правильно делаешь.

Я кивнула, не поднимая глаз. В её голосе было что-то материнское, спокойное. Как будто она уже решила, что я своя. Просто я ещё об этом не знала.

Я закончила с яйцами, выложила их на блюдо рядом с зеленью, подготовленной с вечера. На столе уже стояли глубокие керамические чашки с тёплым соусом – сметана и творог. Всё было готово.

Дверь кухни скрипнула, и в неё, зевая, как медведь, вошёл Бека. Волосы растрёпаны, глаза наполовину закрыты, на лице – непонимание, почему всё ещё ночь.

– Никогда в жизни не видела человека, которому так трудно просыпаться, – фыркнула Зумрат, вытирая руки о фартук. – Хоть раз бы пришёл, как человек. Не как призрак без души.

– Это у меня особенность организма, – пробурчал он, подойдя к столу. – Я только после первой лепёшки начинаю осознавать, как меня зовут. До этого – чистый автопилот.

Я улыбнулась. Маленькой, почти незаметной улыбкой. Но он поймал мой взгляд. И тоже улыбнулся. По-настоящему, по-доброму.

– Ну вот, теперь можно жить, – сказал он, усаживаясь на своё место. – Осталось дождаться, пока эти трое притопают.

Как по команде, из коридора донёсся голос Джалила:

– Мы слышим! И мы уже в пути!

Через пару секунд в кухню зашли Алим, Джалил и Рашид. Алим – сосредоточенный, подтянутый, как будто не спал, а медитировал всю ночь. Джалил – с чашкой воды в руках, сонный, но уже с шуткой наготове. Рашид – нейтральный.

– Кто-то тут говорил, что у него «организм особенный»? Бека, хватит прикрываться этим. Ты просто ленивый.

– Я не ленивый, я энергосберегающий, – отрезал Бека. – И вообще, с таким хозяйством, как у меня, я имею право просыпаться тяжело.

Алим только качнул головой, но ничего не сказал. Он уже наливал чай. Тишина в доме, утренняя, мягкая, наполнялась жизнью.

Мы расселись. Все за одним столом. Я – между Зумрат и Джалилем.

Всё было как в настоящей семье. Сухур. Лепёшки. Соус. Сметана. Чай.

И никто не смотрел на меня как на чужую.

Я – за этим столом. Среди них. И это было больше, чем просто трапеза.

Это был первый утренний сухур в моей новой жизни.

И я не была одна.

Сафия

На третий день поста тело будто сдало. Я старалась держаться. Не показывать, что тяжело, что кружится голова, что пальцы дрожат. Просто делать, как все. Улыбаться Зумрат, помогать, резать укроп одной рукой – и не стонать от того, что даже простое движение отдаётся в спине.

Я не хотела быть обузой. Я уже слишком долго была просто «той девушкой». С чужой историей. С переломом. С тенью в глазах. Хотелось стать кем-то настоящим. Полноценным. Хоть немного.

Сухур прошёл как всегда: быстро, в тишине. Тёплый чай, кукурузные лепёшки, сметанный соус. Я не сказала ни слова, но была рядом. С ними. Среди них.

А потом все разошлись, и я осталась на кухне – прибрать, дособирать, подмести. Чуть позже мне вспомнилось, что наверху лежат чистые полотенца. Я пошла за ними. Тихо. Без спешки. Просто шаг за шагом по лестнице.

Но на третьей ступеньке всё поплыло. Сначала ушёл звук. Потом свет. Потом подкосились ноги. Я успела только вцепиться в перила. И прошептать: «Не сейчас…»

Но я не упала.

Меня подхватили – резко, крепко. Кто-то держал меня за талию. Спина упёрлась в чью-то грудь. Запах – знакомый. Тёплый.

– Ты что творишь? – голос был хриплым, как будто сорванным. Бека.

Я попыталась выпрямиться, но он держал крепко. И сам весь был напряжён, как струна.

– Ты в порядке? – его ладонь оказалась на моей щеке. – Сафия? Смотри на меня.

Я подняла глаза. Он был рядом. Совсем рядом. И впервые за всё время я увидела его настоящим. Не шутником. Не дерзким парнем. Просто… встревоженным.

– Ты в таком состоянии пост держишь? – он прищурился, но в голосе не было осуждения. Только злость на то, что случилось. – Ты еле стоишь на ногах! Кто тебе сказал, что ты обязана это делать?

– Я… хотела, – прошептала я. – Я просто…

– Хотела что? Упасть? Разбить себе голову? – он выдохнул, прижал меня крепче к себе. – Ты ослаблена. У тебя гипс. Организм не восстановился. Аллах даёт поблажку больным. Это не нарушение.

Я отвела взгляд. Грудь сжалась от стыда. Я правда хотела быть как все. Хотела доказать, что я сильная. Что я справлюсь.

– Я просто… не хотела казаться слабой. Или неблагодарной. Я думала… если буду держать пост, если всё делать как вы – может, стану ближе.

Он ничего не ответил. Только крепче меня прижал, а потом аккуратно подхватил на руки.

– Всё. Идём. Сейчас не до разговоров.

Он унёс меня вниз, в гостиную, и только когда уложил на диван и укрыл пледом, сел рядом на край, задержал ладонь на моём плече и посмотрел в глаза.

– Ты уже с нами. И не нужно ничего доказывать. Не надо ломать себя ради чужого мнения.

Он посмотрел на меня мягко, но серьёзно. Я кивнула, будто поняла… хотя до конца всё равно не верила, что это правда. Что можно просто быть. Без страха. Без нужды всё время заслуживать.

Он задержал взгляд, потом встал.

– Я принесу тебе воды. И что-нибудь сладкое.

– Мне не нужно, – прошептала я.

– А мне нужно, – бросил он через плечо и вышел.

Я осталась одна.

Минуты тянулись тихо. Я лежала, укрытая пледом, как будто в коконе. За окном тускло рассветало, но дом ещё спал. Даже птицы не пели. Такая тишина, как будто весь мир решил подождать – пока я снова научусь дышать.

Дверь открылась так же тихо, как и закрылась. Бека вошёл с кружкой в одной руке и чем-то завернутым в полотенце в другой.

– Что это? – спросила я, приподнимаясь.

– Горячий айран. С мёдом. И кусочек кукурузного пирога. Остался с вечера. Зумрат бы убила, если бы узнала, что я его разогрел. Но ты не скажешь, да?

Я чуть улыбнулась. Совсем немного, но он заметил.

– На, пей. Айран тёплый. Мёд придаст сил. Потом поешь понемногу. Не сразу.

Он сел рядом, подал мне кружку. Я взяла её обеими руками – точнее, одной рукой, а второй поддержала с боку, как могла. Он молча поднёс полотенце ближе:

– Пирог покушаешь, когда захочешь. Не спеши.

Мы замолчали. Я пила маленькими глотками. Айран был чуть солоноватый, прохладный и сладкий одновременно. Необычный. Успокаивающий.

– Спасибо, – прошептала я.

Он повернул голову, чуть нахмурился.

– За что?

– За то, что… не накричал. И не стал говорить, что я слабая.

Он усмехнулся – едва заметно, без насмешки.

– А зачем кричать? Упал человек – надо поднять, а не добивать. Ты и так через слишком многое прошла. Теперь можешь просто быть. Никто здесь не ждёт от тебя подвига.

Я опустила взгляд. Горло сжало.

– Мне всё ещё страшно. Тут. Со всеми вами.

Он помолчал, потом медленно кивнул.

– Мне тоже, если честно. Я вообще не планировал жениться. Думал, доживу холостым. Но потом… увидел тебя. Тогда, в лесу. И понял: если уйду – никогда себе не прощу.

Он отвёл взгляд, выдохнул.

– Я не знаю, что у нас за брак, Сафия. Что будет дальше. И не тороплю тебя. Не жду, что ты сейчас бросишься ко мне с признаниями. Просто… будь. Живи. Восстановись. А дальше разберёмся.

Он чуть придвинулся и положил руку рядом. Не касаясь меня. Просто рядом, чтобы я видела – он здесь.

– Всё остальное подождёт. Пока просто побудь с нами. Этого уже достаточно.

Я смотрела на его руку. Маленькое, простое движение – но от него вдруг стало теплее. Спокойнее.

Я кивнула. Без слов.

Он не улыбнулся, не прокомментировал. Просто встал, поправил плед, прикрыл за собой дверь.

А я осталась лежать.

И впервые за долгое время – не от страха. А потому что мне захотелось остаться. Именно здесь. С ними. С моей новой…семьей?

Сафия

Я сидела у окна, уткнувшись лбом в стекло. Снаружи сияло солнце, и всё выглядело так… спокойно. Тихий двор, стройные деревья, пасущиеся где-то вдали коровы. Воздух колыхался от тепла, и даже пыль, поднимаемая лёгким ветром, казалась мягкой и живой. Всё было так непохожим на ту жизнь, из которой я пришла. На страх. На боль. На постоянную тревогу.

Я скучала по воздуху. По земле. По шагам босыми ногами по траве. Но выйти сама – не решалась.

– Ты чего тут, как воробей в клетке? – услышала вдруг голос.

Я вздрогнула и резко обернулась. Бека стоял в дверях, опираясь на косяк, руки в карманах, на лице – всё та же вечно ироничная ухмылка.

– Я… просто смотрю.

– На что? На деревья? Или на моих коров?

– На всё, – выдохнула я.

Он подошёл ближе, заглянул в окно.

– Красиво, да?

– Очень.

– Хочешь прогуляться? Проветриться?

Я замерла.

– Сейчас?..

– А что, у тебя другой график? – усмехнулся он. – Пошли. Я покажу тебе, где что у нас. Ферма, двор, сараи. Только обещай, что не свалишься посреди прогулки. Мне, конечно, не сложно снова тебя ловить, но у меня спина не вечная.

Я не удержалась и усмехнулась. Совсем чуть-чуть.

– Я постараюсь держаться на ногах.

Он кивнул, довольный:

– Вот и отлично. Пошли.

Он пошёл вперёд, но почти сразу остановился и обернулся:

– Ну и где твой платок? На улицу с распущенными волосами не пойдёшь.

Я смутилась, быстро поправила платок, который лежал на стуле, завязала наспех.

– Ты умеешь его нормально завязывать? – буркнул он, подойдя. – Или каждый раз будет как в бою?

– Это не бой…

– Это караул, – хмыкнул он и, не дожидаясь моего разрешения, аккуратно поправил край, чуть подтянул узел, поправил ткань за ухом. Я замерла. Он был близко. Слишком. Пахло чем-то тёплым, солнечным, землёй и мужским потом. Но не неприятно. Слишком живо. Слишком рядом.

Он отстранился, будто ничего не было.

– Вот теперь сойдёт.

Мы вышли во двор. Я прищурилась – после тени комнаты солнце било по глазам. Он шагал впереди, но не быстро. Ждал. Оглядывался. Мы прошли по узкой дорожке между домом и садом, потом вышли к загону.

– Это мои. – Он махнул рукой на коров. – Видишь вон ту рыжую? Зовут Ракета. Потому что с первого дня как приехала – всё пыталась убежать.

– Убежать?

– Ага. Три раза ловили. Четвёртый – я сам её таскал за рога обратно. Упрямая, как и ты.

Я фыркнула:

– Почему я упрямая?

– Потому что пост держишь с переломанной рукой и уползаешь из комнаты, чтобы с лестницы навернуться.

Я закусила губу. Он посмотрел на меня и вдруг мягко сказал:

– Это не упрёк. Просто… ты не обязана всё тянуть сама. Тут не та жизнь.

Мы прошли дальше, к длинному деревянному сараю, откуда доносился запах сена.

– Это склад. Там корм, инвентарь, всё по хозяйству. – Он открыл одну из дверей. – Хочешь зайти?

– Нет… можно просто посмотреть отсюда.

Он кивнул.

– Как скажешь. Тут никто тебя никуда не тащит. Даже я.

Я снова поймала его взгляд. Он смотрел спокойно. Без нажима. Просто был рядом.

Дальше была небольшая огороженная территория с прудом. Вода блестела на солнце, у берега плавали утки.

– Здесь люблю сидеть. Утром, когда никто не орёт.

– Красиво, – прошептала я.

– Ага. Только не садись – сыро.

Он протянул мне руку, чтобы помочь обойти по узкой тропинке. Я замерла, глядя на его ладонь. А потом всё-таки вложила в неё свою. Он осторожно сжал мои пальцы, подхватил за талию, чтобы подстраховать, и повёл вперёд.

Прикосновение к талии оказалось неожиданным. Я вздрогнула, он почувствовал – и замер. Мы оба стояли так, глядя друг на друга. Не долго. Но достаточно, чтобы что-то между нами чуть сдвинулось.

Он отпустил первым. Спокойно. Без резких движений.

– Осторожно тут. Камни.

Мы прошли дальше, обогнув пруд. Я чувствовала, каким горячим становится лицо. Солнце? Или всё-таки не оно?

Он начал говорить о хозяйстве. О тракторах. О том, как закупает зерно. Я слушала. Не всё понимала, но сама его интонация… была как музыка. Успокаивающая. Земная. Я никогда не видела мужчину в таком свете – не как властного, грозного, опасного. А как… просто человека. Своего.

Мы вернулись к дому. Он пошёл впереди, потом остановился, обернулся:

– Всё нормально?

– Да. Просто непривычно.

– Что именно?

– Всё. Это. Ты.

Он приподнял бровь:

– Я?

– Ты здесь… другой. Спокойный.

Он хмыкнул:

– Я вообще-то всегда такой. Просто не с каждым.

– А со мной?

– С тобой я тоже учусь. Тихо быть. Не спешить.

Я замерла. Он подошёл ближе. Снова. Почти вплотную. Но не коснулся.

– Ты хорошо держалась. Горжусь. Правда.

Я сжала губы. Хотела сказать «спасибо», но не смогла. Только кивнула.

– Пошли в дом. Я тебе покажу одну штуку. Только Зумрату не говори. Она меня убьёт.

– Что?

– Увидишь. Только если вкусно – скажешь честно. Если нет – молчи в тряпочку. Я чувствительный.

Я рассмеялась.

А он замер. Улыбка исчезла. Он просто смотрел. Тепло. И немного растерянно.

– Ещё раз так засмейся, и я забуду, что мы договорились всё делать медленно.

Я не знала, что ответить. И он не ждал.

Просто пошёл вперёд. А я – за ним. Тихо. Спокойно.

И впервые не пряталась от солнца.