М а т ь я ш. Можешь идти.
С о л д а т уходит.
Стало быть, ноты целы?
Х а б е т л е р. Так точно, господин капитан! (Вытаскивает из кармана ноты, кладет на стол.) Я очень берег вашу симфонию, господин капитан, можно сказать, даже при самых тяжелых обстоятельствах.
М а т ь я ш (растроганно улыбается). Спасибо, друг мой. (Углубившись, перебирает пожелтевшие листы, горящими, глазами пробегает ноты, читает их.)
Во дворе гремит барабан.
Ты знаешь послание апостола Павла? (Какое-то мгновение молчит, затем тихо.) «Несть человека, кто бы разумел, несть никого, взыскующего бога. Все стали неверны и суетны. И несть человека, добро творящего. Пасти их подобны разверстым могилам, язык их дан им для лжи, на устах их яд аспида. Ноги их проворны лишь на побоище. Путь их вечная пагуба и тщета. И пути мира неведомы им. И потому мы считаем, только верой спасается человек, но не законоположениями»{88}.
Снова раздается бой барабана, сначала тихо, потом все сильнее.
(Меняет тон. Продолжает горячо, с воодушевлением.) Я хочу написать симфонию, подобную гласу божию, и гимн пресвятой троице, и языческую венгерскую музыку с литаврами и тарогато, и произведение для большого симфонического оркестра. (Неожиданно умолкает.) Мне чертовски жарко. (Подходит к окну, становится серьезным. Делает знак Хабетлеру, тот послушно и с любопытством подходит.)
Во дворе идут приготовления к повешению, раздаются слова команды. Барабан затихает.
Кончено. (Отходит от окна, садится за письменный стол. Вновь обретает военную выправку. Закуривает сигарету, какое-то мгновение, прищурившись, разглядывает Хабетлера, затем предлагает ему сигарету.) Скажите, а как бы вы вели себя на месте того, осужденного, во дворе?
Х а б е т л е р (молчит, затем тихо). Как-то на итальянском фронте я хотел снять кожаную тужурку с убитого вражеского летчика и еле ноги унес. Других грехов за мной нету. Я сражался, имею награды, против закона никогда не шел. А когда вернулся из отпуска, моя рота исчезла. Да вы, наверное, помните, господин капитан.
М а т ь я ш (рассеянно кивает). Повешение — это не шутка. Я наблюдаю за ними в последние минуты. Все ведут себя по-разному. Вот вы пошли бы на виселицу тихо, покорно, плача, с поникшей головой. Я — нет… (Пауза.) Скажите, друг мой, вы женились?
Х а б е т л е р. Да, господин капитан. Уж и дочка народилась.
М а т ь я ш. На что вы живете? Где-нибудь работаете?
Х а б е т л е р. Перебиваемся случайными заработками.
М а т ь я ш. Вы ведь каменщик?
Х а б е т л е р. Никак нет. Я плотник.
М а т ь я ш. Плотник? (Задумывается.) Ремесло не из лучших, зимой долгий простой. Мой вам совет, идите в полицейские. Правда, в полиции не очень-то жалуют вашего брата, из ремесленников, проверяют досконально, но я устрою, чтобы вас зачислили. Идите в полицейские. Получите приличное жалованье, квартиру, сможете прожить с семьей без забот.
Х а б е т л е р. Премного благодарен господину капитану за помощь. Мало кому на свете живется лучше, чем полицейскому: хоть дождь, хоть ветер, а у семьи всегда крыша над головой и хлеб на столе. А из меня вышел бы справный полицейский, команды я знаю, к дисциплине приучен, в оружии разбираюсь. Вот только одна беда. (Делает небольшую паузу, чувствуется, что хочет соврать.) Читать-писать не горазд. Так что боязно, как прознают, могут быть неприятности господину капитану.
М а т ь я ш. Сколько классов вы кончили?
Х а б е т л е р. Четыре.
М а т ь я ш (машет рукой). Полицейских не из академии набирают. Какого вероисповедания?
Х а б е т л е р. Мои приемные родители — католики, но меня в приюте окрестили евангелистом. А жена и дочка — реформатской веры.
М а т ь я ш (кивает). Завтра поговорю с кем следует. (Барабанит пальцами по столу.) Не бойтесь, я все улажу. Ступайте домой, я сообщу вам о результатах. (Делает знак удалиться.)
Х а б е т л е р с удивлением смотрит на него, потом кланяется и, огорченный, уходит.
Улица. М а р и я П е к, прижимая к себе одеяло Штадингера, идет рядом с Х а б е т л е р о м.
Х а б е т л е р (объясняет). Господин капитан сказал, чтоб я шел в полицейские. (Останавливается.)
М а р и я П е к (враждебно). Порядочные люди ищут заработка, а не ждут готовенького!
Х а б е т л е р. Так не найти мне сейчас работы! А тут, глядишь, вскорости жизнь повернется к лучшему, хоть избавимся от нищеты. Господин капитан был очень добр, он так и сказал мне: «Не бойся, я сам все улажу».
М а р и я П е к. Нечего тут ладить! Нечего! Эх ты, дурень! Уладить-то они уладят, а потом хлебнешь горя!
Хабетлер хватает Марию Пек за руки, прижимает их к бокам. Широко раскрыв глаза, они смотрят друг на друга. Мария Пек тяжело дышит, хватает воздух, словно утопающая. Внезапно появляется п о л и ц е й с к и й. Хабетлер испуганно целует Марию Пек, обнимает ее, и, подстроившись в ногу, они неторопливо удаляются, словно влюбленные.
П и с а т е л ь. Яноша Хабетлера вызвали в штаб гонведов{89} при Протестантском духовном управлении и определили рассыльным. Через два дня они получили квартиру.
Комната Хабетлеров. К ю в е ч е ш, А н н а, его жена, Х а б е т л е р и К а л а у з расставляют мебель. На постели новорожденный. Все одеты довольно убого, так что Хабетлер кажется важной персоной в своей темно-синей форме. Настроение приподнятое. Подвыпившие мужчины разговаривают осипшими голосами. Движения их отяжелели. В комнате накурено. Мария Пек в кухне, время от времени доносится ее недовольный голос. Хабетлер из бутыли разливает вино по стаканам.
А н н а. Будет пить, Янош. И так уж немало выпил.
Х а б е т л е р. Сегодня праздник, Анна. Я поднимаю чарку за здоровье и счастье моего сына. И от всего сердца благодарю кума и крестного отца Пишту Калауза и моего дорогого соседа Банди Кювечеша и его очаровательную жену Аннушку. Да хранит бог моего сына Яноша и всех вас в этом скромном гнездышке. (Пьет.)
К ю в е ч е ш (ставит стакан, пьяно ухмыляется). Послушайте, господин архипастырь! Вам приглянулась моя жена. А жене моей — господин архипастырь. Это уж точно! Но все до поры до времени, пока Эндре Кювечеш не скажет (крепко задумывается), не скажет: баста! А уж тогда — точка!
А н н а. Ну вот, дождались! Говорила же, не давайте ему пить, не то он опять все перебьет!
К ю в е ч е ш. Я?.. И перебью! Вдребезги!
Х а б е т л е р. Дорогой сосед, если не умеешь пить, не пей, а то вино в голову тебе ударяет и ты возводишь напраслину про меня да про Аннушку, людей в стыд вгоняешь без всякой причины.
К ю в е ч е ш (кричит). Ни стыда в тебе, ни совести, волокита! И Анна вон на тебя все пялится, разрази вас гром!
М а р и я П е к (вбегает). Перестань срамить, не то живо за порог выставлю!
К ю в е ч е ш (испуганно). А чего они при живом муже любезничают. Пусть тогда уж и живут вместо!
М а р и я П е к. Никто тут не любезничает. И на кой черт вы его спаиваете? А ты попробуй только тронь дома Анну, я тебя из поселка вытурю!
К ю в е ч е ш (смотрит на нее, тихо). Не сердись на меня, Мария. Видно, хватил лишку.
М а р и я П е к. Анна! Поди-ка сюда!
А н н а и М а р и я П е к выходят.
К а л а у з. Можно сказать, будущее твоего сына и дочери обеспечено. Должность у тебя действительно отличная, да и квартира ваша, во всяком случае, обстановка вполне подходящая. Одежду получаешь даром, и проезд на трамвае бесплатный, да и служба твоя при пасторах, думается, не слишком утомительная.
К ю в е ч е ш (поднимает голову). Сложит Библии да клюет носом.
Х а б е т л е р. Не скажу, что служба у меня такая уж утомительная, но зато она требует большого внимания, а зачастую и все уменье нужно.
К ю в е ч е ш (ухмыляется). В праздник реформации спеть солдатам: «Господь — твердыня наша…».
Х а б е т л е р. Верно. Это самое и поем. Но, дорогой сосед, мы заняты не только по праздникам реформации, мне на каждый день хватает дел, и моя работа не из легких. Утром в приказе по полку объявляют, в каком госпитале, тюрьме или казарме состоится богослужение. Я складываю в деревянный сундучок облачение, серебряную чашу, псалтырь, мыло, полотенце и сопровождаю дежурного пастора.
К ю в е ч е ш. А потом садишься и носом клюешь.
Х а б е т л е р. Нельзя мне дремать, сосед. Когда пастор заканчивает молитву и проповедь, вступаю я. Запеваю: «Как лань стремится в прохладные струи ручья…».
Младенец на кровати начинает плакать.
Верующие подпевают. (Берет ребенка на руки, уносит в кухню, затем возвращается.) А в канун Нового года я пел: «Изначально уповаючи на тебя…». В военной тюрьме, кто слушал, прямо рыдали.
К ю в е ч е ш. Ну, а кроме как псалмы тянуть, есть у тебя какая работа?
Х а б е т л е р (наполняет стаканы, обойдя Кювечеша). Есть. Бывают венчания, крестины, похороны, исповеди в камере смертников и казни.
К а л а у з. Казни? Уж не хочешь ли ты сказать, что и при казнях вы тоже присутствуете?
Х а б е т л е р. Да, приходится, но это тягостная обязанность. Я больше всего люблю крестины, они обычно проходят на дому, а там частенько и чаевые перепадают.
К ю в е ч е ш. А похороны? Бывают там чаевые?
Х а б е т л е р. Если рядового хоронят, с теми мы управляемся быстро, отряжают только солдат нести гроб. С офицерами больше возни, а уж с высокими чинами… Хоть бы не было их совсем, этих знатных покойников!
