Х а б е т л е р. Вполне можно обойтись и одной свечой. По-моему, если у человека нет подходящего заработка и с деньгами туго, то надо очень и очень подумать, прежде чем тратить. Стоит только легкомысленному человеку начать транжирить, и ему каюк, сроду не встать на ноги. По крайней мере я так считаю.
М а р и я П е к. Заткнись ты наконец!
Х а б е т л е р. Опять начинаешь? Как бешеная свинья… (Штадингеру.) Что, по-твоему, хорошо, когда баба все время орет?
Ш т а д и н г е р (явно неохотно вмешивается в их свару). По-моему, Мария, нельзя так себя вести.
М а р и я П е к. А он чего мелет! Жрать нечего, в трубах вода замерзла, я уж и не знаю, во что бы еще завернуть ребенка, а этот идиот несет чушь о какой-то там бережливости!
Х а б е т л е р. Все равно не к чему орать! Слов нет, мы действительно попали в довольно таки кошмарное положение, но именно поэтому нельзя забывать о бережливости.
М а р и я П е к. Ну, слышишь? Этому все одно талдычь, что ослу!
Ш т а д и н г е р (нехотя). По-моему, Яника, уж коли попал в преисподнюю, так нечего гроши считать. Грошей там все равно не найдешь, одни только муки.
Х а б е т л е р. Я готов согласиться. Но тем не менее считаю, что не пристало матери семейства вести себя так легкомысленно и безответственно.
М а р и я П е к. Да ведь он набитый дурак! Не стоит попусту и слов тратить, дурак он и есть дурак!
Х а б е т л е р. Ну вот, опять ты начинаешь! И с матерью моей так же вела себя. А меж тем тебе не мешало бы стать бережливее!
М а р и я П е к. Ну и убирайся к своей матери! Пусть она экономит!
Х а б е т л е р (ухмыляется). Небось хотела сказать к «распроклятой» матери?
М а р и я П е к. Ты еще измываешься, душегуб!
Х а б е т л е р. Мой тебе совет, заткнись или думай что говоришь!
М а р и я П е к. Заткнись? Да что я тебе — тварь бессловесная, чтобы помыкать мной? Выродок ты!
Ш т а д и н г е р (кричит). Перестаньте вы наконец!
М а р и я П е к. И ты на меня орешь? (Принимается плакать.)
Х а б е т л е р (тихо). Спите, уже поздно… А я пойду, вдруг какая работа подвернется. (Гасит последнюю свечку, выходит.)
Теперь свет проникает только через окно с улицы — призрачный свет газового фонаря. Ребенок в корзине принимается плакать.
М а р и я П е к (успокаивая ребенка, тихонько напевает).
Баю-бай, баю-бай,
Поскорее улетай,
Мимо Папы{83} в Комаром{84}
Полетим с тобой вдвоем.
Штадингер устраивается в объятиях скорбящего ангела, заворачивается в грубое шерстяное одеяло, крестясь, резко взмахивает правой рукой и дрожащим голосом читает молитву.
(Сдержанно.) Йожика, прошу тебя, не размахивай руками. Богу это без надобности, а дите, того и гляди, окочурится от страху.
Ш т а д и н г е р (в смущении перестает молиться). Не сердись, очень уж мне холодно. И если можно, передвинь корзину за надгробие. (Тихо продолжает молиться.)
М а р и я П е к (испуганно смотрит на Штадингера, затем поднимает бельевую корзину и уносит ее за памятник. При этом не перестает напевать). Баю-бай, баю-бай, поскорее улетай…
Ребенок успокаивается, замолкает, но она продолжает напевать тоненьким голоском. На ступеньках подвала появляются с о л д а т ы с журавлиными перьями на шляпах{85}, останавливается внизу, давая дорогу прапорщику. Прапорщик Подходит к Штадингеру, останавливается у того за спиной.
П р а п о р щ и к. Добрый вечер, Штадингер!
Штадингер вздрагивает, поворачивается к прапорщику. М а р и я П е к выходит из-за памятника.
(Сверяется по бумажке.) Ну, приятель, где ты родился?
Ш т а д и н г е р. В Надькеси{86}.
П р а п о р щ и к. Когда?
Ш т а д и н г е р. Десятого сентября тысяча восемьсот девяносто первого года.
П р а п о р щ и к. Имя матери?
Ш т а д и н г е р. Жофия Пек.
П р а п о р щ и к. Ты служил у красных?
Штадингер кивает.
Воевал?
Штадингер кивает.
Нечего кивать, приятель! Воевал или нет?!
Ш т а д и н г е р. Воевал.
П р а п о р щ и к. Вот так-то лучше! Где?
Ш т а д и н г е р. Под Шалготарьяном{87}.
П р а п о р щ и к. А еще где?
Ш т а д и н г е р. Больше нигде.
Прапорщик прячет записную книжку.
(С внезапным волнением.) Господин прапорщик! Господин прапорщик, ведь я такой же венгр, человек верующий, это любой подтвердит, вот хоть бы и его преподобие господин Патаи. Я человек работящий, в Надькеси всюду — и в храме, и на кладбище, и на доме мельника Мишшака, и на ограде — повсюду моя резьба, и все хвалят. Извольте сами поинтересоваться.
Прапорщик делает знак связать его. Штадингер отряхивает со штанов мелкую пыль, без всякого сопротивления протягивает солдатам замерзшие руки, качает головой, пока те его связывают. Солдаты подхватывают его с обеих сторон, и он молча идет между ними, разглядывая свои башмаки. И только у самых ступенек неожиданно останавливается. Оборачивается назад, часто моргая, смотрит на Марию Пек. Но долго раздумывать ему не приходится. Прапорщик толкает его в спину. Штадингер, покачнувшись на скользком каменном полу, теряет равновесие и падает ничком. Неожиданное падение приводит его в ярость.
Ш т а д и н г е р (кричит, крутится, бьется у ног солдат). У меня работа! Отпустите меня!
П р а п о р щ и к машет с о л д а т а м, те тащат Ш т а д и н г е р а вверх по лестнице. Яростный крик доносится уже снаружи, все удаляясь. Когда прапорщик вышел, М а р и я П е к хватает грубое одеяло Штадингера и бежит вслед за солдатами. Звонят колокола, потом замолкают, слышен лишь крик Штадингера. Внезапно наступает тишина, Мария Пек возвращается, на лице ее смертельный ужас. Она держит в руках одеяло Штадингера; прислонившись спиной к стене, беззвучно рыдает. Х а б е т л е р возвращается, молча ставит на стол бутылку вина, кладет хлеб. Начинает светать.
Г о л о с. Янош Хабетлер!
М а р и я П е к (открывает дверь, берет какой-то листок). Повестка. (Читает.) «Яношу Хабетлеру явиться восемнадцатого февраля тысяча девятьсот двадцатого года в десять часов утра на улицу Синхаз, семь, в четвертое отделение политуправления Министерства национальной обороны. В случае неявки вы будете доставлены под конвоем. Капитан Вильмош Матьяш, начальник отделения». (Короткая пауза.) Надо врать! Отпираться, говорю тебе! Врать им в глаза, отпираться, до последнего!
Х а б е т л е р. Не стану я этого делать, и вообще я никого не боюсь! Никого и ничего! Ни капли не боюсь!
М а р и я П е к. Не ори!
Х а б е т л е р. Пусть тот молчит, кто собирается предстать перед господом богом! А я лично не собираюсь, и нечего мне молчать! (Наливает вина Марии Пек, подает ей стакан, ждет, пока она допьет, потом наливает себе и пьет.) Он приведет меня под конвоем… Да я сам туда пойду, чего он мудрит… Уж если кто оставляет завещание, тот готовится предстать перед господом богом, а кто готовится предстать перед богом, у того не может быть худого на уме… (От этой мысли он успокаивается, вытирает вспотевший лоб, пьет.) Да, это хорошая мысль. Терпеть не могу хвастунов, но что правда, то правда: здесь я попал в самую точку. (Достает из-за памятника ноты.)
М а р и я П е к (блестящими глазами следит за ним). Ты им знай свое тверди: неправда и неправда!
Х а б е т л е р (пьет). Где тебе знать господина капитана! (Ухмыляется, выразительно ткнув пальцем в висок.) Говорю тебе, он не в своем уме.
Мария Пек тянет из бутылки.
(Изображает, как встретит его завтра утром капитан, представляя удивительно похоже.) «А, так ты явился ко мне, солдат. Ты сберег мою симфонию? Благодарю тебя, солдат, ты молодец. Ибо наступит пора, когда люди забудут о войне. Перестанут говорить о море пролитой крови, о бессмысленной смерти. Не станут больше ненавидеть немцев в этой злосчастной стране».
У Марии Пек вырывается смешок, Хабетлер тоже начинает хохотать, оба долго не могут остановиться. Сцена погружается в темноту, но и в темноте слышится безумный хохот. Постепенно смех затихает, усиливается барабанный бой.
Мрачная комната с зарешеченным окном и сейфом. В и л ь м о ш М а т ь я ш неподвижно, выпрямившись, сидит за письменным столом. На груди у него множество наград. Он трезв. Бледен. Взгляд серьезный, настороженный. Ухоженные руки дрожат, на пальце сверкает дорогой перстень.
С о л д а т (вводит в комнату Хабетлера). Господин капитан, честь имею доложить, Янош Хабетлер явился.
