Б а к. Здравия желаю!
У ч и т е л ь. Добрый день, дядюшка Шандор. Слыхал, вы меня искали.
Б а к. Да, я приходил, хотел было внука записать. Потому как отец с матерью работают на току, у молотилки.
У ч и т е л ь. Пожалуйста, сейчас запишем. Вот только сперва закончу с тетушкой Жужей. (Пишет при полной тишине, затем возвращает табель старухе, улыбаясь.) Будьте здоровы… кума. Правда ведь, надо сделать?
Т е т у ш к а Ж у ж а. Да. Надо, непременно, господин учитель! (Уходит.)
Т е ж е, без тетушки Жужи.
Шандор Бак смотрит вслед Жуже, в недоумении переводит взгляд на учителя, затем подходит к столу и вручает табель учителю.
У ч и т е л ь (начинает записывать). Присядьте, дядюшка Шандор.
Б а к. Благодарствую, я не устал.
У ч и т е л ь. Как вы поживаете? Как здоровье?
Б а к (примостившись на скамье). Здоровье вроде ничего, слава богу, вот бы и все прочее было таким…
У ч и т е л ь. Работаете?
Б а к. Дровишки колю на усадьбе Дери. Я бы подрядился работать и на току, у молотилки, да вот прошлым летом сопрелая скирда подо мной расползлась, так что… (Распаляясь.) А ведь, по правде сказать, не я был тому виной. Сопрелая солома оказалась до того скользкой, будто каждую соломинку старательно намылили… И нынче меня звали сгребать мякину (с чувством собственного достоинства), но неужто я позволю сделать себя всеобщим посмешищем, не срамиться же мне с мякиной! Целых три десятка лет я скирдовал. Такие исправные скирды складывал, господин учитель, — словно горы стояли. Уж они-то, скирды, что я сам складывал, — ни одна не протекала. А уж заправские скирдовальщики в деревне — все у меня учились! Бог только прошлым летом вся солома сгорела да больно скользкой стала… так что я маху дал… (Сконфуженно гмыкая, умолкает.)
У ч и т е л ь (возвращает табель). Все сделаю, дядюшка Шандор.
Бак берет табель, но не торопится уходить, переминается с ноги на ногу; ему явно хочется сказать еще что-то.
(Замечает нерешительность старика.) Что это с вами, дядюшка Шандор, или беда какая случилась?
Б а к. Беда? Ну… ну… беды-то никакой нет. (Собирается идти, но по-прежнему топчется на месте.)
У ч и т е л ь. Гляжу, вы вроде что-то сказать хотите. А ну, выкладывайте, смелее…
Б а к. Как бы вам сказать это… Фамилия моя, господин учитель… Фамилия… (Мучительно скребет затылок.)
У ч и т е л ь (удивленно). Фамилия? Что же с вашей фамилией?
Б а к. Ну вот… нельзя ли с ней что-нибудь сделать…
У ч и т е л ь. Что сделать?
Б а к. Ну… изменить… коли возможно…
У ч и т е л ь (смеется). Изменить, говорите? У вас же, дядюшка Шандор, вполне приличная фамилия да честное имя — Шандор Бак. Целых шестьдесят лет она вас устраивала? А теперь вдруг не подходит?
Б а к. Больно много у меня хлопот с ней. Вот и вчера чуть было человека не убил.
У ч и т е л ь. Из-за чего?
Б а к. Да из-за фамилии… Бак-то значит козел.
У ч и т е л ь. Ну и что же?
Б а к. Один негодник с дурной башкой привел свою козу на усадьбу Дери, где я колю дрова. Заходит, стало быть, этот человек во двор и говорит: «Нашей козочке козел требуется, вот я его и подыскиваю…» Меня такая злость взяла, схватил я топор, замахнулся, чтобы тут же наказать обидчика, да каналья успел скрыться…
У ч и т е л ь (громко смеется). Помилуйте, дядюшка Шандор! Не станете же вы из-за такой глупой шутки убивать человека.
Б а к (беспомощно). Вот я и говорю, надобно бы мне фамилию поменять…
У ч и т е л ь (все еще смеясь). Фамилия у вас вполне приличная и порядочная, и человек, который ее носит, тоже порядочный, так что оставьте уж как есть, не меняйте.
Б а к (снова собирается идти, но мешкает, видно, не разубедившись в своих сомнениях). Ну потом и внучок мне зимой читал из какой-то книжки… где говорилось, что после революции тысяча восемьсот сорок восьмого года австрияк Шандор Бак люто свирепствовал, мучил и терзал мадьяр. Это мне тоже не по душе, потому как для меня революция тысяча восемьсот сорок восьмого года — дело справедливое, святое.
У ч и т е л ь (снова рассмеявшись). Изверга того звали не Баком, а Бахом{3}, дядюшка Шандор.
Б а к (удивленно). Бах, говорите?.. А не Бак?..
У ч и т е л ь. Да нет же. К тому же тиран был австрийцем, а вы мадьяр.
Б а к (мнется, неуверенно). Ну, раз это так…
У ч и т е л ь. Никакой тут беды нет, дядюшка Шандор. Пусть и внуки станут такими же порядочными и честными венгерскими патриотами, как их дед. (Протягивает старику руку.) Ну, всего хорошего, будьте здоровы.
Б а к. Будьте здоровы, господин учитель. (Медленно выходит.)
Учитель садится за фисгармонию и начинает играть. Он не замечает, как в дверях неслышно появляется К л а р и. Она одета как городская барышня. В костюме ее нет ничего крестьянского. Клари не одна, с ней пришел младший брат, Л а ц и, лет девяти-десяти; он перешел в четвертый класс.
У ч и т е л ь, К л а р и, Л а ц и.
К л а р и (делая книксен). Здравствуйте, дядя учитель. Кларика хотела бы записаться в школу…
У ч и т е л ь (радостно бросаясь к ней). Целую ручку, Клари. (Пожимает ей руку, порывается обнять, но девушка застенчиво кивает в сторону брата.) Ну разве можно обрушивать на мою голову такую неожиданную радость. Я совершенно не готов, право же, здесь такой беспорядок… (Пытается навести порядок, но из этого ничего не получается.)
К л а р и (смеется). Оставьте, Пишта, не то вы устроите такой порядок, что мы уже не сможем тут остаться. Я прошу вас, не заметайте, пожалуйста, следы ваших погрешностей. Я должна, я хочу познакомиться со всем этим… (С деланной строгостью и нескрываемым любопытством осматривается.) Словом, это и есть та знаменитая медвежья берлога? Ну что ж, выглядит она не такой уж устрашающей.
У ч и т е л ь (рукавом пиджака вытирает стул). Вы лучше присядьте, Клари.
К л а р и (нарочито строго). Вот это здорово! Почему бы вам не снять пиджак и не смахнуть им пыль со стола?
У ч и т е л ь (с шутливым отчаянием). Господи помилуй! Что же будет после свадьбы, раз уж вы теперь так безжалостно со мной расправляетесь?
К л а р и (смеясь, перебивает). Нет, нет, теперь уж вы не спасетесь. Я прибегу к вам сюда, в вашу берлогу!
У ч и т е л ь (опускает голову). Видно, мне не остается ничего другого, как покориться своей участи…
К л а р и. Решительно ничего не остается. (Другим тоном.) Итак, любезнейший господин учитель, я хотела бы записать в школу своего братика.
У ч и т е л ь (близко подходит к Клари). Разве это столь срочное дело? (Хочет ее обнять.)
Клари, смеясь, отводит его руку и кивает в сторону брата, который стоит чуть поодаль и пристально смотрит на них.
(Очень серьезно, мальчику.) Скажи-ка, Лацика, у тебя по географии была пятерка?
Л а ц и. Да, господин учитель.
У ч и т е л ь. А ну-ка посмотрим, не забыл ли ты географию. Вон там на стене карта. (Показывает на висящую карту.) Ты можешь показать, где Будапешт?
Л а ц и (с готовностью подбегает к карте, и прежде чем учитель успевает обнять Клари, оборачивается и показывает). Вот здесь.
У ч и т е л ь (отдергивает руку и с комичной досадой чешет себе подбородок). Гм… Очень хорошо.
Клари смеется.
А смог бы ты показать, где Дебрецен?
Л а ц и (так же, как прежде). Вот здесь!
Клари смеется еще звонче.
У ч и т е л ь (почесывая затылок). Кажется, я малость переусердствовал в своей педагогической работе. (Мальчику.) Ну, раз ты такой сообразительный, отыщи на карте… найди-ка… Бюргёздпаплак.
Лаци, подойдя вплотную к карте и, стоя спиной к ним, усердно ищет по всей карте названный населенный пункт, а учитель тем временем обнимает и целует Клари. Девушка сначала протестует, но затем уступает.
Л а ц и (полуобернувшись). А в каком комитате{4} этот Бюргёздпаплак, господин учитель?
У ч и т е л ь (отпрянув от девушки). Ну где-то в Трансильвании… Если же там не найдешь — погляди в Задунайском крае… Но только непременно ищи.
