Миклош Дьярфаш – Современная венгерская пьеса (страница 6)

Х о р в а т. Неприятность? Этого добра всегда хватает. Вот, к примеру, жатва. Работа не спорится, если самому за уборкой не присматривать. Все время надо следить за жнецами, потому что поденщики только и знают что лодыря гонять. А зерно-то уже осыпается… Потом всегда что-нибудь неожиданное да происходит. Вот и нынче ночью не успел даже домой, на хутор, заехать, пришлось катить на коляске за доктором.

У ч и т е л ь. За доктором?

Х о р в а т. Да. Наш пастушонок, что пасет гусей, такой дурной щенок — распорол себе на стерне ногу да расковырял ранку… Ух… Вот и придется теперь туда наведаться, поглядеть, что стало с мальчишкой. Одно только горе со всеми этими бездельниками. Будто и без того неприятностей мало. Ну, мне пора, пойду. Будь здоров, сынок. Сервус! Ждем тебя к обеду. (Протягивает ему руку.)

У ч и т е л ь. Непременно приду.

Х о р в а т  уходит.

У ч и т е л ь  один.

Учитель садится за фисгармонию и импровизирует. Раздается стук в окно.

У ч и т е л ь (обернувшись). Это ты? Сервус, Имре! Так можно насмерть перепугать.

Г о л о с  И м р е  М и к у ш а. Видать, совесть у тебя не чиста.

У ч и т е л ь (смеется). Значит, чтоб испугаться судебного исполнителя, нужно иметь нечистую совесть? Ну, заходи.

Г о л о с  И м р е  М и к у ш а. Боюсь помешать твоему вдохновению.

У ч и т е л ь. Лицезреть судебного исполнителя для вдохновения — это просто необходимо.

У ч и т е л ь, И м р е  М и к у ш.

Входит  И м р е  М и к у ш, молодой человек, примерно одного возраста с учителем. В его костюме есть некоторая щеголеватость. Под мышкой у него портфель. Обменявшись с учителем рукопожатием, осматривается.

И м р е  М и к у ш. Ну, вещей здесь не так-то много, чтоб можно было описать их и наложить арест. Но, я слыхал, ты тоже решил позаботиться о завтрашнем дне. Что ж, старина, позволь тебя поздравить с помолвкой. (Пожимает учителю руку.)

У ч и т е л ь. Благодарю. Вам уже известно?

И м р е  М и к у ш. Нам обо всем известно, старина. (Садится, закуривает, протягивает портсигар учителю.) Угощайся! Ах да, ты же не куришь. А отныне — тем паче? Кларика не выносит запах табака? Не робей, через несколько лет даже тот, кто никогда не курил, привыкает к табаку, чтоб только досаждать жене.

У ч и т е л ь. Тебе видней. Как-никак ты уже почти год женат…

И м р е  М и к у ш (хохочет). Я тебя только запугиваю. Меня тоже этак стращали, ну и я так поступаю, А ведь ты, старина, счастливый малый. Кларика девушка хоть куда, привлекательная. Вот уж никогда бы не предположил, что ты сумеешь этак ловко ухватить свое счастье. Из нее выйдет замечательная жена. К тому же сто хольдов приданого тоже не валяются.

У ч и т е л ь. Я не ради приданого…

И м р е  М и к у ш. Знаю, знаю. Любовь. Но даже при всем при том сто хольдов чего-нибудь да стоят. Секретарь нашей сельской управы Мишка охотно согласился бы заполучить их в приданое. Слыхал, ты к нему заходил… Ты, кажется, придумал спасительную идею и хочешь ее навязать ему? Печешься, так сказать, о благе народном… Ну что еще там за группа при школе? Смотри не подорви местный бюджет, а то придется мне побегать за денежками налогоплательщиков.

У ч и т е л ь (резко). Да, задумал, но это вовсе не спасительная идея всенародного блага, а вполне реальная помощь односельчанам. Я никому ничего не навязываю и никого не прошу приносить какие-либо жертвы, даже тех, у кого есть подобная возможность.

И м р е  М и к у ш (тихо). Ну-ну, не буду, старина. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Беру свои слова обратно.

У ч и т е л ь. Значит, идешь на попятный. Хорошо, что ты высказался, мне давно хочется с тобой серьезно поговорить.

И м р е  М и к у ш. Ну что ж… Изволь. Я к твоим услугам.

У ч и т е л ь. Послушай, Имре! Я не собираюсь быть духовным наставником или судьей. Каждый живет как хочет. Правда, нас с тобой кое-что связывает, и поэтому мы не вправе проходить мимо того, что касается тебя или меня. Мы с детских лет знаем друг друга. Вместе росли, мужали, в общем, судьба у нас складывалась одинаково, как, впрочем, у всех венгерских бедняков. Не многим из нас удается выбраться, подняться на более высокую ступеньку социального бытия, и потому нам не может быть безразлично, как живут и ведут себя люди, подобные нам с тобой. И если те, кто остался там, в нищете и бесправии, откуда мы с тобой вырвались, не могут нас спросить, так ли мы живем, то мы сами должны быть требовательны друг к другу. Не берусь судить, правильно ли живешь ты, но над тем, что я делаю, над тем, как живу и во что верую, я никому не позволю глумиться.

И м р е  М и к у ш. Но послушай, старина, это же…

У ч и т е л ь. «Нам обо всем известно!» — заявил ты. Так вот, я тоже знаю, как зло говоришь ты по поводу всего, что я здесь делаю, — словом, о моей работе.

И м р е  М и к у ш. Право же, старина, я вовсе не…

У ч и т е л ь. Всякий вправе иметь о ней свое суждение. Считать ее недостаточной, ни во что не ставить, осуждать, даже смеяться над ней, если угодно, — всякий, но только не ты. Я и сам знаю, как мало я еще сделал. Но разве кто-либо пытался здесь сделать больше? Ты ведь хорошо знаешь, какую глухую стену недоверия мне приходится пробивать. Это относится и к тем, кто живет в лачугах, и к тем, кто в барских хоромах. Мы с тобой здесь родились, и все нас прекрасно знают с детских лет, и все же, когда несколько лет тому назад я вернулся сюда, меня встретили настороженно, словно я был чужим. И как много времени и сил мне потребовалось, чтобы создать обстановку взаимного доверия. И если за все это время я ничего особенного не делал, разве что только старался помогать каждому, кто нуждался, — голодному давал кусок хлеба, плачущей утирал слезу, — то и это кое-что да значит. Не утверждаю, будто я делаю что-то великое или необыкновенное, но для меня это святое дело, в этом я вижу свое призвание. И если ты не хочешь помогать, не хочешь, чтоб эти будничные дела переросли в большие, значительные, то хоть не мешай мне, не ставь палки в колеса.

И м р е  М и к у ш. Пишта, право же… я просто ума не приложу, отчего ты именно на меня так накинулся.

У ч и т е л ь (смягчившись). Я не накидывался, но пора объясниться начистоту.

И м р е  М и к у ш. Ну что ж, ладно. Хоть я и не заслужил всего этого, но готов простить обиду, которую ты мне нанес. От другого я бы подобных оскорблений не потерпел. Ну, пока. У меня тоже найдется что тебе сказать, но не теперь. Мне недосуг этим заниматься.

У ч и т е л ь. Буду с нетерпением ждать. Любопытно послушать. Будь здоров.

И м р е  М и к у ш  торопливо уходит.

Учитель садится за стол и как человек, довольный успешно проделанной работой, начинает весело насвистывать. Он перебирает свои книги, бумаги, наводит на столе порядок. Затем смотрит на часы, словно хочет удостовериться, может ли еще прийти кто-нибудь, и, решив, что нет, начинает складывать папки. Стук в дверь.

Входит поденный рабочий лет тридцати пяти — Ф е р е н ц  К о в а ч. Он в рабочем костюме, видно, он только что вернулся домой с молотьбы. У него растерянный подавленный вид.

У ч и т е л ь, Ф е р е н ц  К о в а ч.

Ф е р е н ц  К о в а ч (тихо здоровается). Добрый день.

У ч и т е л ь (от неожиданности вздрагивает, но, увидев вошедшего, приветливо улыбается). Здравствуйте, господин Ковач. Добро пожаловать. Ну, значит, будем записывать обоих сорванцов?

Ференц Ковач молчит, не двигаясь с места.

Как поживает мой дружок Ферко, мой самый любимый ученик? Что-то он стал неверным, совсем меня позабыл. А ведь я приготовил ему несколько книжек для чтения.

Ковач по-прежнему подавленно молчит.

(Тем временем достает книгу для записи учеников в школу и заглядывает в нее.) А как Эржике? (И, поскольку Ковач не отвечает и на этот вопрос, с удивлением смотрит на него.) Уж не случилась ли с ней какая беда?

Ковач горестно вздыхает.

Бога ради, скажите, что произошло?

Ф е р е н ц  К о в а ч (сдерживая рыдания). Беда… страшная беда, господин учитель… Ферко… (Плачет.)

У ч и т е л ь (хватает его за плечи). Что случилось?! Возьмите же себя в руки, ведь вы мужчина. Говорите.

Ф е р е н ц  К о в а ч (пересилив себя, прерывисто). Господин учитель, прошу вас… зайдите, пожалуйста… Ферко очень плохо… Он все вас поминает… Будьте так добры, придите… сделайте что-нибудь… ему очень плохо… прошу вас, загляните… авось ему полегчает…

У ч и т е л ь (настойчиво). Да что случилось? Скажите толком, что случилось.

Ф е р е н ц  К о в а ч. Я не знаю… я всю неделю работал на току при молотилке… А тут вдруг меня вызвали домой… Он там лежит… в беспамятстве… бредит… господина учителя поминает… Вы всегда изволили говорить, дескать, из Ферко толк выйдет… а я и не знаю, что теперь будет…

У ч и т е л ь (почти кричит). Но что же с ним? Доктор у него был?

Ф е р е н ц  К о в а ч. Не знаю… Я только что пришел домой… работал… деньги нужны, чтоб семье жить… чтобы хлебом были сыты… И Ферко… Не знаю, что будет… заражение крови, говорят… заражение крови… его привезли с хутора уже больным… Зачем я только его отдал? За что ж у нас такая горькая доля? Сделайте одолжение, придите… Сделайте, пожалуйста, что-нибудь, господин учитель.

У ч и т е л ь (настороженно). Где служил Ферко, у кого?

Ф е р е н ц  К о в а ч. У Хорватов… я отдал его в пастухи… Гусей пасти — чтоб ему же одежку справить… Придите, пожалуйста… сделайте хоть что-нибудь…