Миклош Дьярфаш – Современная венгерская пьеса (страница 128)

П о н г р а ц. Прошу прекратить разговоры, не имеющие отношения к делу. Почему ты не хочешь этого понять?

Д е м е к (Тамашу, угрожающе). Только попробуйте еще раз проехаться по ее адресу там, в Иванде. Уж там-то я вам отплачу за все.

С е д е ч и (резко). Вы, Демек, я вижу, настроены против инженера Шолтэса.

Д е м е к. Да, этого я скрыть не могу. Я на него зол.

С е д е ч и (раздраженно). Тогда зачем же вы нам заявляли, что, имей вы против него зуб, и тогда бы постарались преодолеть свою неприязнь.

Д е м е к. Потому что не хочу впутывать в это дело имя Лонци.

П о н г р а ц (видя, что ему с ними не сладить). Ну, будет, хватит, покончим с этим! А теперь прошу вас обоих выйти!

Д е м е к  направляется к выходу, но Тамаш продолжает стоять на месте.

(Тамашу.) Ты тоже выйди.

Т а м а ш  с недовольным видом выходит вслед за Демеком.

С е д е ч и. Этот Демек явно хотел очернить Тамаша, но у него ничего не вышло.

Ф а б и а н. Рыл ему яму, а сам угодил в нее со своей Лонци.

С т е н о г р а ф и с т к а (нескромно ввязавшись в разговор). А вдруг эта Лонци — зазноба товарища Шолтэса?

П о н г р а ц (вспылив). Лонци, Лонци! Неужели вы все из-за деревьев леса не видите? Черт побери! Неужели вас не волнует существо дела? Обращался ли Демек к Шолтэсу? Предупреждал он его или нет? И почему Шолтэс не приостановил монтажные работы? Что это — уверенность в своей правоте или злой умысел?

С е д е ч и (недоумевая). А чего ради он стал бы действовать по злому умыслу?

П о н г р а ц (беспомощно и по-прежнему раздраженно). Вот этого-то я и не знаю.

С е д е ч и. Что за польза Шолтэсу монтировать явно негодные канаты?

П о н г р а ц. Этого я тоже не знаю.

Ф а б и а н. Тамаш Шолтэс заручился заключением двух экспертов, они подтвердили пригодность канатов. А прораб, который якобы предупредил инженера, как выяснилось, на него зол! Чего тут еще надо выяснять?

П о н г р а ц. Не знаю.

Ф а б и а н. Я предлагаю закончить дело инженера Шолтэса и считать вопрос исчерпанным.

С е д е ч и. Я — за это предложение.

П о н г р а ц. А я — против.

С е д е ч и. Двое против одного.

П о н г р а ц. И для вас вопрос решается так просто: двое против одного?

Сцена погружается в темноту, но по-прежнему слышится голос Понграца.

Двое против одного!.. И, стало быть, вопрос исчерпан? Двое против одного! И теперь уже можно почить на лаврах? Двое против одного!.. Этим, дескать, все улажено? Двое против одного!.. И можно преспокойно отправляться на боковую?

В свете прожектора видна  Е в а. Она поворачивается лицом к  с у д ь е, сидящему за судейским столом на возвышении.

Е в а. Каким я считаю наше супружество? Счастливым? Неудачным? Или, воспылав страстью, мы вначале сошлись, а потом наши чувства остыли и мы охладели друг к другу? Увы, наши супружеские отношения определялись отнюдь не постоянством чувств и привязанностью. Наши чувства, подобно маятнику, были неустойчивы. Мы шарахались то в одну сторону, то в другую. Горячо принимаясь за что-нибудь, мы вскоре оба остывали. Однажды выдался чудесный вечер, когда казалось, что все переменится к лучшему и наша жизнь наладится… Тамаш в ту пору уже работал в Политехническом институте. Ему удалось устроиться на кафедру по проектированию металлических конструкций. И вот в тот самый вечер он пришел домой расстроенный, бледный…

В расширяющийся светлый круг входит  Т а м а ш.

Т а м а ш (в полном отчаянии подходит к Еве). Залепи мне пощечину!

Е в а (испуганно). Бога ради! Что с тобой?

Т а м а ш. Бей, да посильнее, чтобы стало очень больно.

Е в а. Тебя кто-нибудь обидел? Говори…

Т а м а ш. Ты что, оглохла?! Не слышишь, о чем я тебя прошу? (Смотрит ей в лицо.) Мы собирались поехать летом в Париж? Так вот, мы не поедем! По моей глупости, из-за моего идиотизма мы никуда не поедем! Жаль? Так дай же мне наконец затрещину! (Хватает Еву за руку.)

Е в а. Ты сошел с ума, пусти.

Т а м а ш. Мечтали о квартире? Ее не будет… Говорили о том, что осенью ты снова поступишь в университет? Так вот, тебе предстоит и дальше тянуть лямку, работать переводчицей!.. Хотели обзавестись новой машиной? Придется довольствоваться старой!..

Е в а. Ты бы хоть сел. Может, приготовить чашку кофе? Или выпьешь чего-нибудь? У нас есть бутылка черешневой палинки.

Тамаш даже не слушает ее, тяжело опускается на стул перед судейским столом, роняя голову.

Перестань меня мучить, скажи, что случилось?

Т а м а ш (поднял глаза кверху, как бы очнувшись). Повздорил с профессором. Наговорил много лишнего, нагрубил ему, и теперь, того и жди, меня выгонят с работы.

Е в а. За что? Он же благоволил к тебе.

Т а м а ш. Потому что я наговорил дерзостей, перечил ему. (Более спокойно.) Понимаешь, нынче у нас проводилась большая дискуссия, участвовали многие светила науки. Мой профессор выступил с докладом, громил носителей филистерского духа в научно-исследовательской работе института. Мы заранее условились, что первым по его докладу выступлю я. Я тоже начал с нападок на рутину, говорил вроде того, что математика-де и физика для нас, инженеров будущего, важнее умения аккуратно чертить. А затем меня понесло… и я закончил совсем неожиданно, — мол, тезисы, доклады, да и вся деятельность самого профессора — это и есть филистерство. Почему я так сказал? Да потому, что такова истина. Потому что я терпеть его не могу. Потому что хоть раз надо было сказать всю правду до конца. Но почему именно мне надо было это делать? (Снова впадает в отчаяние.) Если б я все это наговорил спьяну — так нет же! Проявил преступное легкомыслие… Был непростительно беспечным, и только! Теперь все пропало, все. Прощай, теплое местечко, положение при кафедре, которому многие завидовали, блестящее будущее. Теперь придется пристраиваться на каком-нибудь захудалом предприятии, заново делать карьеру и карабкаться, карабкаться, пока не обломаешь копытца.

Е в а. И из-за этого ты так расстраиваешься? Но ты же поступил честно, сказал то, что думал, что было у тебя на душе.

Т а м а ш (раздраженно). Боже мой, неужели до тебя все еще не дошло, что я погорел! Погорел! И теперь все это увидят. Но это будет для меня хорошим уроком. Отныне я никогда не стану ввязываться в чужие дела. Никогда больше, слышишь? Пропади все пропадом, пусть хоть весь мир рухнет. А я никогда не вмешаюсь. Никогда в жизни. Понимаешь? Никогда!

Ева выходит вперед к судейскому столу, а квартира Шолтэсов исчезает в темноте.

Е в а. Наступило время, когда и я обожглась. Это случилось значительно позже. У нас была новая квартира — две комнаты с холлом, центральным отоплением. Она досталась нам бесплатно. Тамаш получил ее от работы. В то время он много работал, часто ездил в командировки… и вот однажды, когда он был дома, ночью зазвонил телефон…

На письменном столике в предполагаемой квартире Шолтэсов звонит телефон. Столик освещается.

Мы уже легли спать, и получилось так, что я первая протянула руку за трубкой…

Появляется  Т а м а ш, хочет взять трубку, но она уже в руке у  Е в ы.

(В трубку.) Алло, квартира Шолтэса. (Небольшая пауза.) Говорит Ева Шолтэс. (Пауза.) Не сестра, а жена. (Пауза.) Ничего-ничего, пожалуйста. (Кладет трубку.)

Тягостная тишина.

Т а м а ш. Кто это звонил?

Е в а (сдержанно). Какая-то женщина.

Т а м а ш (раздраженно). Ночью? Что ей надо?

Е в а. Этого она не сказала. Только спросила — это квартира Шолтэса? Почему-то поинтересовалась, сестра ли я тебе? А когда я ей сказала, что жена, ответила: «Извините, я ошиблась» — и доложила трубку.

Пауза.

Т а м а ш. Какая наглость.

Е в а. Как ты думаешь, кто эта женщина?

Т а м а ш. Откуда мне знать?

Е в а. Но, по-моему, она звонила тебе.

Т а м а ш. Почему мне?

Е в а. Потому что она явно хотела говорить не со мной. (Небольшая пауза.) Ей была нужна квартира Шолтэса, а когда на ее звонок отозвалась я, а не ты, она поспешила извиниться за ошибку. Разве не странно?

Т а м а ш. Что ты хочешь этим сказать?

Е в а. А то, что она все-таки хотела поговорить именно с тобой.