Микита Франко – Ванечка и любовь (страница 15)

- Домой.

- А где твой дом?

Наконец, посмотрев на него, я снова пожал плечами:

- Не знаю.

Я не знал, но действительно очень туда хотел. Никогда раньше мне не приходилось так сильно тосковать по местам, в которых я никогда не был.

Я чувствовал, что всё дошло до какой-то точки, когда не только я осознавал себя чужаком в этой семье, но и как-бы-родители, и Мики начали воспринимать меня, словно постороннего.

На уроках музыки Зоя Григорьевна была мной недовольна. Я был плохо сосредоточен, играл мимо нот и часто сбивался. Однажды она слушала меня с таким лицом, что я подумал: сейчас скажет, чтобы я проваливал и больше не возвращался.

Но она вдруг сказала:

- Я хочу дать тебе домашнее задание. Сочини собственную композицию.

- Чего? – удивился я. – Я не смогу…

- Сможешь, конечно, что за глупости?

- Да не, я не смогу… Да и какую?

- Какую хочешь. Сочини собственную сказку.

- Что ещё за сказка?

- Музыкальная.

Несколько дней я даже не думал об этом задании, потому что был совершенно уверен, что не справлюсь. Одно дело сымпровизировать какой-то набор мелодий, смутно связанных между собой, другое – что-то собственное и осмысленное. Я сомневался, что вообще обладал способностью к осмыслению.

Но композиция всё-таки написалась: получилось похоже на Шопена – похоронно-мрачная и медленная, но Славе понравилась. Или он просто так сказал, что понравилась.

Спросил, о чём это.

Я сказал:

- Просто сказка.

- Но у сказки же есть какое-то содержание?

- Такие сказки пишет Мики, - заметил я. – А у меня просто музыка.

- Разве музыка может быть ни о чём?

Я задумался. Наверное, может.

И сказал первое, что пришло в голову:

- Жил был один человек, который всегда чувствовал себя одиноким, и его никто не любил.

- А что потом?

- Потом он умер.

- От чего?

- Не знаю. От скуки. Он же всегда был один.

- Кто-нибудь пришёл на его похороны?

- Нет.

Сказав это, я почувствовал, как по щекам побежали слёзы – одна за другой. Вот этого я не ожидал от себя – слёз. Какая-то идиотская, нелепая ситуация, ведь ничего не случилось. Я чувствовал себя персонажем фильма, где всё время кто-то кого-то не понимает, а главный герой мечется и мечется.

Слава наклонился ко мне, слегка дотронулся до моей щеки, смахнув слезу.

- Если ты захочешь мне что-то рассказать – я рядом.

Я судорожно выдохнул:

- Что рассказать?

- Что захочешь.

- Я не специально стравил Сэм с собаками, - проговорил я сквозь слёзы. – Я не хотел ничего плохого, я испугался…

- Я знаю.

Я начал часто дышать, думая, в чём бы ещё я мог признаваться. Из-за слёз Слава расплывался у меня перед глазами, и от этого говорить с ним было легче.

- А ещё я не ненавижу вас…

Слава вдруг обнял меня, прерывая мои бессвязные попытки объясниться:

- Если тяжело – можем помолчать. Я и так понимаю всё, что ты хочешь мне сказать.

Может, семья проверяется именно так? Можно сколько угодно говорить: «Я тебя люблю» или «Я тебя ненавижу», но это ровным счётом не будет значить ничего, пока не настанет момент, который по-настоящему раскроет вас друг перед другом. Наверное, в настоящих семьях это всегда случается. Это как посвящение – каждый должен через это пройти.

 

Из-за того, что я распустил нюни, Слава нашёл мне психолога. Ужасно.

Хуже, чем это, было только то, что этого психолога посоветовала ему мама Лёты – потому что Лёта тоже к нему ходила. Я, когда услышал об этом, сказал: - Ха, так и знал, что она психичка.

- Вряд ли она «психичка», - ответил мне Слава. – К психологам ходят здоровые люди. Мики тоже ходил.

Это был плохой пример. Я ответил:

- Мики похож на психа.

Я представил, как меня поведут в психиатрическую больницу, такую же тёмную и мрачную, как в фильме «Остров проклятых», и как я буду сидеть в коридоре (а мимо будут бегать крысы, конечно же), а потом из кабинета выведут Лёту, и у неё будет пена изо рта, но самое страшное даже не это, а то, что она всем расскажет, что я тоже теперь долбанутый.

Не знаю даже, как так получилось, что мы с Лётой друг друга ненавидим. Наша вражда зародилась сразу же, как я впервые познакомился с теми предателями во дворе. Жора тогда начал дразнить меня детдомовским, а остальные чуть не подхватили – но я вовремя успел плюнуть Банзаю в глаз, чем завоевал всеобщий авторитет.

А потом эта Лёта-мозги-из-помёта поймала меня у подъезда и спросила:

- Ты правда из детского дома?

Но я ей ответил:

- Отвали от меня, а то в глаз плюну.

В общем, я ей почему-то не понравился. Хотя она никому не пожаловалась, что я ей нагрубил – обычно все сразу мамочкам ноют, но Лёта этого не сделала. Это было странно. Я думал, что разбираюсь в людях.

Я знал, что, когда ты детдомовец и приходишь в место, где остальные дети из семьи, все сначала стараются над тобой посмеяться, потому что ненавидят. Наверное, думают, что ты сейчас обшаришь их карманы или выкинешь какую-нибудь глупость. Если честно, это не совсем безосновательные опасения, но мне от этого не легче.

Так что есть такое негласное правило: начинай ненавидеть быстрее, чем успеют возненавидеть тебя. Мне легко было плюнуть в Банзая – я туда пришёл уже его ненавидя. И с Лётой также. Я знал, что в вопросах ненависти лучше идти на опережение.

Я и к психологу пришёл, заранее его ненавидя.

Он, кстати, сидел не в психиатрической больнице, а в обычном бизнес-центре – в кабинете. Халата у него тоже не было, как и инструментов для проведения лоботомии. В кабинете стояли два кресла – одно напротив другого, журнальный столик с салфетками для плакс (как в фильмах), огромное зеленое растение и полки со всякой ерундой типа статуэток.

Сам он был бритоголовый, в рубашке с короткими рукавами, из-под которых виднелись татуировки: правая рука, например, была покрыта черной краской до кисти. На левую руку огибал хвост дракона, и я догадался, что голова дракона, должно быть, в районе плеча. М-да, не так я себе представлял мозгоправа.

Он сначала со Славой говорил, а потом меня пригласили, а Слава вышел. Я зашёл – он поздоровался и протянул мне руку. Я сел в кресло, не дотронувшись до неё.

- Ты не хочешь жать мне руку? – спросил он.