Микита Франко – Ванечка и любовь (страница 14)

Она этого явно не понимала. Резво начала срываться с поводка, бежать вперёд и плюхнулась в ближайшую лужу.

Я натянул капюшон, мрачно вздохнул и покорно пошёл за ней. Точнее, почти побежал.

Недалеко от нашего дома есть место, где нам с Мики не разрешают ни ходить самим, ни гулять с собакой. Это какой-то пустырь в паре домов от нашего – там гаражи и огромные тёплые трубы, на которых часто ночуют бездомные пьяницы, а вокруг снуют бродячие животные. Несмотря на запрет, я всегда ходил там сам, и выгуливал там Сэм, если вдруг выпадал такой случай, потому что через это место можно сократить любой путь, а если его обходить – только время теряешь.

Ни разу ничего не случалось плохого, но в тот день как будто кто-то решил, что чем больше проблем в моей жизни, тем лучше.

На трубах развалились бродячие псы – я их раньше, бывало, видел, но всегда в этот момент ходил один, и они меня не трогали. При виде Сэм один из них начал лаять, а двое других подхватили. Я сжал поводок покрепче и уже хотел развернуться назад, но эти трое – гавкающие и недовольные, спрыгнули с труб и начали подходить к нам, порыкивая. Сэм тоже на них зарычала, и, если бы я мог ей объяснить, что не надо нарываться, я бы именно это в тот момент и сделал.

И вот – они встали напротив нас, настроенные не по-доброму. На меня никто особо внимания не обращал, все смотрели на Сэм, а Сэм, как настоящая тупица, и рада была их провоцировать – рычала и лаяла в ответ, дёргая поводок из моей руки.

Я не знал, что делать. Из историй о собачьих нападениях я только слышал, что, если делать резкие движения – они сразу бросятся. Поэтому нет смысла срываться и бежать – они всё равно догонят. Если не догонят Сэм, то догонят меня, и выберут себе в жертву как более слабого.

Я заметил, что у одного из псов с клыков капает слюна. Мне стало ещё страшнее, я почувствовал обморочную дурноту и ослабил хватку – в этот момент Сэм дёрнулась с поводка, и я не удержал её. Она первой бросилась на них. Началась драка.

Я сделал тщетную попытку снова схватить поводок, чтобы вытянуть из оравы собак Сэм, но, когда попытался, один из псов кинулся на меня, поставил лапы на грудь, как будто оттолкнув, и рыкнул. Больше не сделал ничего, но я испугался и… Побежал.

Просто сбежал оттуда и всё. Потому что подумал, что меня сейчас разорвут. Потому что вспомнил истории про детей, которых насмерть загрызали собаки, и решил, что может произойти какая-то из таких.

Я шёл домой и плакал, потому что мне было жалко Сэм, и потому что я не знал, как вернуться и рассказать о том, что случилось – они ведь сразу поймут, что я трус. Выглядеть трусом перед теми, кого я называл жалкими гомиками, было особенно стыдно.

Поэтому, вернувшись, я сначала не рассказал ничего. Мики был уже дома и накинулся на меня с порога: где, мол, его собака. Я решил, что буду молчать о том, что случилось, до самой смерти. Не добившись от меня ответа, он бросился ябедничать Льву.

- Папа! – позвал он. – Ваня куда-то дел собаку!

Они начали терроризировать меня уже вдвоём: где собака да где собака. Когда Мики в десятый раз спросил, что я сделал с его собакой, я не выдержал: - Если это твоя собака, то сам бы с ней и гулял!

- Куда ты её дел?

- Повёл её гулять на пустырь и стравил там с бродячими псами! – выпалил я.

Пусть лучше думают, что я сволочь, чем поймут, что я трус.

- Не надо было на меня вашу тупую собаку навешивать, - заключил я.

- И где Сэм? – сдержанно спросил Лев.

- Я её там… - я замялся.

- Бросил? – подсказал он.

- Бросил.

Лев усмехнулся невесело. И сказал:

- Видимо, это наследственное – бросать.

У меня дрогнули губы. Я не выдержал этой хлёсткой фразы и расплакался. Я ведь ничего, вообще ничего плохого на самом деле не хотел! Я сто раз там гулял, всегда всё было нормально, я просто не знал, что так получится. Сквозь слёзы я начал пытаться объяснить это им, говорил, что покажу где она, что надо туда пойти…

Мы пошли, и обнаружили Сэм в ужасном, изуродованном состоянии: она не могла стоять на лапах, ухо разорвано, по телу – кровавые раны. Мики взял её на руки и, пачкаясь в крови, прижал к себе тяжелое, еле-еле дышащее тело. У меня всё скрутилось внутри в клубок, но я старался не показывать виду, что меня это волнует.

Пока мы ехали до ветеринарной клиники, Мики всю дорогу повторял мне одно и то же:

- Ты придурок.

- Ага, - как можно равнодушней реагировал я.

- Ты придурок и долбаный живодёр.

- Скажи что-нибудь новенькое?

Он не сказал, а только бросил на меня многозначительный взгляд, по которому можно было понять, что он жалеет о том дне, когда попросил родителей меня забрать.

Когда ветеринар спросил нас, что случилось, Мики сказал, что на неё натравили другую собаку.

Этот сучий врач, вздохнув, произнёс:

- Люди — сволочи.

Мики посмотрел мне в глаза и буркнул:

- Я в курсе.

Давя в себе чувство вины за то, что случилось, я брякнул:

- Да усыпите её и всё.

А сам пальцы в кармане скрестил, надеясь, что Сэм в порядке.

Врач укоризненно посмотрел на меня:

- Какая-то у вас тут недружелюбная атмосфера для животного…

- Нет, мы с ней хорошо обращаемся, - возразил Мики. – Брат просто нездоров, он с башкой не дружит.

- Сам ты с башкой не дружишь, - огрызнулся я.

Сэм перевязали, сделали какие-то снимки, потом отпустили – велели делать ей уколы каждый день.

Никто не сомневался, что я натравил собак на Сэм, все были уверены, что я – мерзавец и способен на всё. Это понимание было для меня тягостным – я никогда не обижал животных и у Мики с как-бы-родителями не было повода думать, что я могу повести себя как живодёр. Я хотел, чтобы хоть кто-то спросил меня, правда ли всё было так, как я рассказал, но никто не спрашивал.

Мики не разговаривал со мной ещё два дня, Лев – только строго и по делу, Слава – с грустью смотрел из-под своих девчачьих ресниц, и всё.

Поэтому я так никому ничего и не сказал.

[10]

Меня больше не просили погулять с Сэм и не оставляли с ней дома один на один. Если Мики замечал, что я хочу подойти к собаке, то перетягивал её внимание на себя, чтобы она убежала. Отношения у нас с ним стали особенно противные, а вместе с тем и с как-бы-родителями тоже.

Максимум, что мне теперь доверяли – поход в ближайший магазин за продуктами. Если деньги давал Лев, то потом он их демонстративно пересчитывал прямо при мне – я не знаю, почему, ведь я ничего не воровал у него. Слава так не делал.

Один раз я пошёл в магазин и купил Мики его любимую шоколадку, потому что мне хотелось с ним помириться. Он обрадовался – улыбнулся и поблагодарил. Но потом, будто вспомнив, что мы в ссоре, снова помрачнел и перестал на меня смотреть. Я сел на свою кровать, а он задал вопрос, который звучал продуманно до каждой буквы. То есть, так бывает, когда человек что-то очень долго хочет спросить, но не решается, и когда спрашивает, ты всё равно чувствуешь, что это продуманный вопрос.

- Зачем ты так поступил с собакой?

Вот что он спросил.

Я отвёл взгляд в сторону и увидел чёрточки, нарисованные маркером на косяке. Я их и раньше видел сотни раз, но в тот момент как будто впервые это случилось по-настоящему. Это были отметки измерения роста, подписанные: «Мики 5 лет», «Мики 6 лет» и так лет до десяти.

И тогда я понял, что мне вообще не место в этом доме. Что я тут забыл? У них своя семья, а я в ней – сам по себе. И всё вокруг на это указывает. Мики для них родной, в квартире можно заметить следы его присутствия с самого раннего детства, а я так… Как случайный пассажир поезда, которому уже никто не рад.

- Ненавижу вашу семью, - только и сказал я, не глядя на Мики. – Ненавижу вашу собаку.

- За что?

По-прежнему уперев взгляд в косяк, я пояснил:

- Я просто ненавижу голубых. С детства ненавижу.

- А собака тут причём?

Я пожал плечами:

- Она же ваша.

Мики вздохнул:

- И что теперь? Что ты хочешь?