Микита Франко – Почти 15 лет (страница 109)

— Но мы ведь говорим не о выражении агрессии, а о выражении эмоций, — заметил Крис. – Для вас агрессия и злость – одно и то же?

— Очень близко друг к другу.

— А в чём разница?

— Ну… — он задумался. – Агрессия направлена на кого-то. Если я возьму свою злость и направлю её на Артура – это будет агрессия. То, что сделали Лев и Мики – агрессия, и мне это не близко. Это не то, чему я бы хотел уподобляться.

Крис кивнул, выражая понимание, но сказал:

— 3лость можно выражать нейтрально, не выплескивая её на реального человека. Конструктивным способом.

— Например, как?

Он загадочно улыбнулся:

— Мне кажется, рядом с вами есть отличные советчики по этой части.

Вокруг пахло помоями, жжеными покрышками и тухлой рыбой. Слава посмотрел на биту в своих руках, потом на Льва, показывающего два больших пальца вверх, и уточнил:

— Ты уверен?

— На сто процентов.

На капоте старого проржавевшего москвича стояла удивительно чистая, почти нетронутая отбросами хрустальная советская ваза. Слава вздохнул, опуская со лба защитные очки на глаза, и поправил кожаные перчатки на руках. Боковым зрением отметил, как Лев предусмотрительно попятился в сторону. 3амахиваясь битой, он успел подумать только одну короткую, но злую мысль: «Это тебе за Мики» — и хрусталь разлетелся на миллионы осколков.

«А это – за меня», — и следующий удар прошелся по надтреснутому лобовому стеклу – оно, сначала выгнувшись вовнутрь от первого удара, рассыпалось на крупные острые куски со второго.

Он представлял его широкое угловатое лицо перед собой, поднимал из памяти мельчайшие подробности внешности: сальные поры, коньячное дыхание и глаза, чуть прикрытые тяжелыми веками, ничего не выражающие глаза, тупые и жадные. Артур часто прятал взгляд за темными очками, словно понимал его отвращающую природу.

Слава чувствовал, как в нём просыпалась какая-то грубая и слепая сила. Она делала шире плечи, наливала мускулы, тяжелила кулаки. Он бил, бил, бил – куда придется, — сначала оставил с десяток вмятин на старой машине, а когда это перестало приносить удовольствие – перестало, потому что такое избитое и раскуроченное доламывать было скучно, — Слава взглядом начал искать новую жертву, и нашел: двинулся к холодильнику из соседней кучи барахла, и лупил по нему битой до тех пор, пока не отвалилась морозильная камера.

А когда и это наскучило, он снова и снова находил недоломанное – неработающую технику, старую мебель и даже детские игрушки. Ломать, ломать, ломать – только этого и хотелось! Джиу-джитсу, блин – да пошло оно нахрен.

Он остановился, почувствовав горько-соленую слюну во рту – смесь пыли и крови (похоже, задело осколком губу). Это было отрезвляющим, но не настолько, чтобы Слава себе ужаснулся – нет, совсем нет. Он был полностью удовлетворен.

Лев выглянул из-за кучи бытовой электроники, не торопясь приближаться к Славе.

— Надеюсь, ты не меня представлял, — произнёс он, оглядывая масштаб повреждений.

— Не тебя.

— А кого?

Слава покачал головой: он пока не чувствовал себя способным поделиться. Точно не раньше, чем сможет поговорить об этом с Мики.

Лев не настаивал. Перешагивая через раскуроченную микроволновую печь, он сказал, подходя ближе:

— Должно помочь. Я так… с табуретом разговаривал, — он признался в этом несколько смущаясь.

— С табуретом? – Слава подумал, что это какая-то сложная шутка.

— Отец.

Ох. Сложная, но не шутка.

Слава прислонился лбом к плечу Льва, почувствовал прохладный флис на коже – это действовало заземляюще. Теплые пальцы коснулись завитков волос на затылке, и он поежился от этого ощущения – приятно.

Передавая биту в свободную руку Льва, Слава попросил:

— Пойдем. Тут воняет.

Лев повернулся за ним, закидывая биту на плечо, и в спину раздался неуверенный вопрос:

— А куда пойдем?

Слава пожал плечами, оглядываясь:

— К тебе?

Лев улыбнулся, кивая в сторону:

— А я уж думал, что не окажусь на месте этого холодильника…

— Тебя тоже отделать битой? – прыснул Слава.

— Ну, биту из этого уравнения я бы убрал, — ответил Лев. – Только ты, я и эта твоя, — он наклонился к Славиному уху, томно произнося: — грубая мужская сила.

Сказав это, он опустил руку на Славино плечо – больше опираясь, чем обнимая, — и Слава переплел их пальцы, смеясь:

— Смотрю, твой флирт становится всё раскованней. Да и сам ты… тоже.

Они вот-вот подходили к выходу на одну из проходных улиц, а Лев и не думал убирать руку с плеча.

— Кто ж знал, что разговаривать с мебелью так полезно, — заметил тот, притягивая Славу ближе к себе.

— Похоже, так и будем жить. Ты – разговаривать, я – избивать после.

«Удивительно, что не наоборот», — мысленно добавил Слава, всё ещё не до конца осознавая, что их психотерапия вырулила вот в это.

Лев [75]

Он смотрел на него через сомкнутые веки, разглядывая движения силуэта в черноте пространства. Слава наклонялся за футболкой, на секунду закрывая свет фонарей в проеме окна, и становилось темнее; потом он, шурша тканью, одевался, и свет мелькал туда-сюда, как на дискошаре. Когда копошение затихло, Лев открыл глаза, готовый столкнуться с правдой.

— Я домой, — шептал Слава, наклоняясь и быстро целуя его в губы.

Правда: Слава уходит, он – остается. Опять остается.

Он сел на постели, потянулся к тумбочке, включил экран мобильного: почти десять вечера. Поднявшись, чтобы проводить Славу, прошел за ним к входной двери, с тревогой уточняя:

— Мы завтра увидимся?

Тревогу хотелось скрыть, замаскировать под безразличие, но не получалось.

— 3автра? – переспросил он, шнуруя кеды. – Ваня говорил, они завтра к тебе.

— А, да…

Иногда он на мгновения расстраивался, вспоминая, что дети существуют.

Выпрямившись, Слава вполголоса сказал:

— Им очень важно проводить с тобой время.

— Круто, — покивал Лев.

У него ни о чём не получалось думать, кроме того, что Слава уходит от него, как от временного любовника. Уходит туда, где настоящий дом, и где он – только гость.

Отрезвляющий поцелуй коснулся щеки, и Слава, берясь за дверную ручку, попросил на прощание:

— Побудь с детьми, хорошо?

Лев машинально соглашался кивками, не видя ничего из-за мокрой пелены перед глазами, и радовался, что так темно – темно, и его тоже не видно. Когда дверь захлопнулась, а чернота подъезда сожрала Славу, он позволил слезам прорисовать на щеках влажные дорожки, но тут же мазнул по ним рукой – не плакать.

Но очень хотелось, потому что было страшно. Было страшно, что это навсегда. Было страшно никогда не вернуться назад, в лучшие времена для их отношений. Вдруг они теперь всегда будут просто встречаться? Просто гулять, просто проводить время, просто заниматься сексом, а потом это просто исчерпает себя, не находя большего, ведь к большему Слава его не подпускает.

Черт, да почему?

Он надавил на дверную ручку, переступил порог и, перегнувшись через перила, крикнул вниз, в треугольное переплетение лестниц: