Микаэль Дессе – Вчера сносили мироздание (страница 2)
– Ну, наше дело предложить. Сядь на диван. – Опять приглаживает волосы и возвращается к барной мойке. – Слышишь? Встать можешь? Вставай давай, если можешь.
Поднимаюсь, иду вглубь зала. Этот бормочет: «Давай-давай, приходствуй». Возвращается девушка:
– Не загорается. – Подбирает разноцветный серпантин и бросает его в общую кучу. – Мерзнем дальше.
Кости на ее комбинезоне напечатаны чем-то светоотражающим, голова обрита, и брови не то обесцвечены, не то выкрашены в розовый. Свет такой, что не разобрать. Еще наушник у нее белый, что ли.
Мужчина обводит рукой груду одежды в конце стойки.
– Ты, кстати говоря, гостье-то нашей поправь… – прищелкивает пальцами, – это самое…
Сперва думаю на себя, а потом понимаю, что нас в баре четверо. Это был не манекен. Там кто-то есть, под плащом за стойкой. Из воротника выпала прядь,
– Внимание на меня, – говорит Павел, обращаясь ко мне, и девушка, эта панкушка, разворачивается и бьет ногой гору праздничного мусора, он разлетается по залу, и на секунду между мной и Павлом встает стена из разноцветной фольги, мишуры и блесток, и он говорит: – Бояться, если что, нечего. – А девушка петляет к груде тряпья, под которой, оказывается, кто-то четвертый, и бояться мне действительно нечего, я и не боюсь, но Павел, кажется, в меня не верит, говорит: – Ситуация дежурная. – И девушка тянет пальто, которым накрыт кто-то четвертый, за плечики, оно сползает с головы, и показывается облепленный волосами профиль, женщина, и зонт: один конец упирается в стул между ее ног, другой подпирает подбородок.
Так.
Так, нет, не зонт.
– О, с-сука, это что, ру-у-ужье?
Я пячусь, пока не врезаюсь во что-то копчиком.
– На зрение, значит, жалоб нету. – Мужчина проверяет на свету отполированный стакан. – Она спит, так что ты… это… – Ладонью как бы прихлопывает звук, непонятно к чему, спросила я вполголоса, потом лицо на меня: – Заикаешься, что ль?
– От-т нервов.
– А что ж ты так нервничаешь? – говорит себе под нос. – Сейчас расскажу. Ты там присядь как-нибудь… без лишних децибелов.
Сзади кабинка, и я просто заваливаюсь в кресло, потому что, ну, естественно, и книжка, которую я забыла в заднем кармане, врезается в самую мякотку.
Павел чего-то бормочет про открытие, а я вообще не здесь и в сознании остаюсь только оттого, что часто и сложно дышу, дышу, как будто легкие аварийно отключились и каждый вдох вручную, потом пытаюсь сфокусироваться на речи. Смотрю на Павла.
– …со вчера. А эта пришла… уже хорошая, да? – обращается к девушке. – У нас еще подзалилась, грустила сидела, потом чей-то распсиховалась, не пойму, и полезла ко мне сюда, – отмеряет подбородком неопределенную область под столешницей, – за инструментом, видишь.
– Да уж, – вздыхает эта, со щеткой, и берется заметать что разлетелось, последствия своего взбрыка. Ее фактор ружья тоже особо не колышет.
Мужчина выщелкивает меня обратно.
– У меня разрешение на это дело, – говорит, – на дуплет. Если так смотреть правовой момент, все по чести. Ну а… – Пожимает плечами. – Дело житейское. Это никто не застрахован.
Я вдыхаю рывками, как при плаче, говорю:
– Это обрез.
– Двустволка охотничья. Тарелочки стрелять.
– Нельзя спиливать дуло.
Отмахивается типа «Ой, ради бога!», говорит:
– Ради бога! Я кончик спилил. У меня паз тут, понимаешь? – Стучит с той стороны стойки, и на первый «бум» я вздрагиваю. – Чтоб пролезло.
Рыжая пошатывается. Ее голова в блестящей лапше выглядит насаженной на ружье как на кол. Ко мне она боком, лица не разглядеть. Я и не вглядываюсь. Боюсь, почувствует и очнется. Медуза. Только та обращала в камень, а эта пальнет – и в кашу. Отсюда кажется, что глаза закрыты, левый глаз, и от него до самой шеи чернющий ручей – тушь потекла, много очень туши. Не пойму, этим двоим реально до фонаря или что? Девушка с виду заспанная, а за стойкой товарищ как подшофе.
– Пал Саныч. – Он прижимает к пальмовым кущам на груди пятерню, мокрую, обтирает и пляшет ей в сторону девушки: – Одесса.
То есть она? Одесса?
Ко мне она спиной. Сзади принта на комбинезоне нет.
Этого просто не может быть. Ищу глазами скрытую камеру. Снова тенькает стекло, шумит вода. Одесса подбивает ногой кучу мишуры под разбитый диско-шар. Готово, говорит, и щетку на плечо.
– А вон там что? Вон там. Такая шея длинная и не увидела? Скажи… – Он давится кашлем, не договаривает.
Она не обращает внимания и падает на диван через столик от меня. Щетка громко клацает о стену. Я на Медузу – та в анабиозе.
Осматриваюсь.
На стенах ничего, только слева от входа огромные часы, метр на метр. Стрелки светятся (правильно не «светятся», есть слово, вылетело из головы), показывают примерно без двадцати минут пять. И идут в обратную сторону: на секундной шкале три, две, одна и снова шестьдесят. Справа, сознательно или нет, Одесса копирует позу манекена, который сидит в кабинке между нами, и я спрашиваю:
– А ч-час-с…
– Сломались.
– Да?
– Да.
– Ага, ясно… Извините.
Кажется, я ей не нравлюсь. Мы знакомы? Хочу извиниться еще раз – на всякий случай, – сдерживаюсь. Она сказала, видела меня на улице. Сегодня? Нужно бежать отсюда. Искать собаку. Где мы были? Вспоминай. Я правильно расслышала? Одесса? Как Ванесса? Надо переспросить. На лице все запеклось, лишь бы не запотеть. Вытираю нос рукавом. Да, все лицо. Тело взмокло. У меня бывает, когда перемерзаю.
– Сознание не теряем! – рявкает Павел, и девушке: – Надо, наверно, профессуре жгут наложить или чего там. Займись. Я пока карету вызову.
Я обхватываю голову, а сама подглядываю из-под локтя. Вроде-бы-Одесса привлекает внимание Павла и протягивает обе руки в мою сторону ладонями вверх, что я считываю как «ты только посмотри, расселась». Он в ответ морщит подбородок и это «ты мне мозги не канифоль», кивает на проход возле логотипа и говорит:
– По твоей части.
Вроде-бы-Одесса встает – без энтузиазма, – потягивается и дает команду:
– Подъем.
Ближайшая дверь – в проходе туалет для посетителей. Дальше поворот, еще поворот, техническое помещение и туалет для персонала. Она вперед, подпирает дверь спиной, пропускает. Тут светлее. То есть тут тоже все черное, даже унитаз с раковиной железные черные, но освещение лучше.
Оборачиваюсь на щелчок. Вроде-бы-Одесса прячет ключ и открывает стенной шкафчик, там бумажный рулон и аптечка. Действует твердыми небыстрыми движениями. Ставит все на край раковины и достает из кармана флакон, говорит открыть рот. Повинуюсь. Она откручивает крышку-пипетку, и мне на язык падают пять-шесть-семь капель со вкусом и запахом корвалола.
– Что это?
– Анестезия. – Флакон отправляется обратно в карман, но перед этим она вливает в себя две пипетки. – Надо… – Следует нечитаемый жест руками. Похоже, «умыться», потому что дальше она пускает воду в раковину.
Голова у нее все-таки белобрысая, брови тоже, их как нет, кольцо в носу, септум и наушник – не наушник, а слуховой аппарат, поэтому, наверное, у нее речь немного отличная, под Жижека, с присосом. Она подставляет под струю два пальца.
– Сойдет. – Отступает и жестом велит подойти. – Аккуратней.
Хочу просунуть голову под кран – там некуда. Приходится набирать воду в горсти. Закрываю глаза. Омываюсь. Открываю глаза. Смотрю, как в сливе исчезает ржавое облако – кровь светлее раковины. И так раз за разом, фейерверк задом наперед. Вроде-бы-Одесса тем временем отматывает от рулона и, когда я нащупываю рану над правой бровью, протягивает полотенца, чтобы я ее промокнула.
Кровоточит.
Уже пятое полотенце, а пятно ни меньше, ни бледнее. Декарт так и умер: подцепил пневмонию, и его врачи закровопускали до смерти. И эта еще наклоняется, осматривает рану и такая:
– Только и всего…
Или:
– Только б не свело…
Или:
– Полька Ив Сево…
Что-то такое. Вода шумит, не разберу. На всякий случай выдавливаю из себя смешок. Она отходит и:
– Да, финиш.
Жму на кнопку диспенсера с жидким мылом, поднимаю лицо к зеркалу. Алый рубец на лбу, ближе к виску. Совсем небольшой. Даже не верится, что из него столько вытекло, но других ран не вижу. Хотя вот ссадина на скуле. И все. Споласкиваю руки.