Микаэль Дессе – Вчера сносили мироздание (страница 1)

Микаэль Дессе

Вчера сносили мироздание

Отцу

Возможно, кому-нибудь покажется странным, что я могу столь точно угадать мысли хозяина. Дело в том, что для кота это не составляет никакой трудности. Я умею читать мысли. Когда научился? Не задавайте глупых вопросов. Умею, и все. Вот я лежу, свернувшись в клубочек, на коленях у человека и потихоньку прижимаюсь своей мягкой меховой шубкой к его животу. Возникает поток электричества, и внутренний мир человека во всех подробностях встает перед моим мысленным взором. Был даже случай, когда я содрогнулся, узнав мысли хозяина. Он гладил меня по голове и вдруг подумал: «Какая теплая жилетка вышла бы, если бы содрать с этого кота шкуру!»

Что же рая калитка всегда заперта? Ходят слухи, за нею вообще пустота.

Серия «Loft. Современный роман. В моменте»

© Дессе М., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 7 *

* в которой доцентка возвращается домой, но попадает в бар с эксцентричным персоналом

Зато цистита как не бывало.

Теперь единственный предмет моих мыслей – та надпись на балке под потолком.

Там вот что, до буквы: «Ты корабль, а море под тобою – это зло разлито. Но воды не тянут судна ко дну…» – и дальше не помню и, пока вспоминаю, оступаюсь и остаток лестницы проезжаю на ребрах.

Вдыхаю и не выдыхаю.

А был он вообще, цистит, или не было его – уже не важно.

Здесь темно, внизу. Пахнет химически достигнутой свежестью. Не сильно, но есть – от пола, к которому я порами присосалась, на котором лежу и размышляю, почему говорят «живая хлорка». Хлорка ведь с жизнью не то чтобы совместима. В бассейне она, по идее, все, что меньше пловца, убивает. Значит, хлорка, можно сказать, слабосмертная, но «живая»…

А воды, написано, не тянут судна ко дну.

Я делаю над собой усилие, переворачиваюсь на живот и привстаю. Сама в арке света из лестничного проема, и ничего не видно и не слышно, а потом кто-то утверждается топотом, кашлем. Говорит:

– Здрасьте, приехали. – И в сторону: – Ну что – она, не она?

Кто – не разглядеть, но говорит откуда-то оттуда. Мурчащий такой бас, не узнаю.

Собираюсь с силами и встаю на ноги. Тут как на улице: пар на выдохе.

Вспомнила, куда шла.

– Это Молчанова, девять? – спрашиваю.

– Все правильно, дальше. – Тот же голос. Этот кто-то посмеивается. Или кашляет. Я отступаю к лестнице, и он: – Не падаем.

Сажусь на пред(пред?)последнюю ступеньку. Говорю, что не пила, хотя меня никто не спрашивал. Язык еще так заплетается – можно подумать, вру. Потом сверху и отовсюду стрекочет электричество, еще один голос: «Наконец-то» – и включается освещение.

Точно, бар.

Я в этом баре.

Света все равно мало.

Слева стойка, в конце нее заваленный одеждой стул. Стеллажи прямо в стене, выше доска, и на ней от руки меню. Справа – кабинки, диванчики, столики. И три человека. Нет, два человека и манекен. Мужчина за стойкой и еще один в глубине, парень. Оперся о щетку, стоит интересный. На нем комбинезон с принтом, как бы скелет: таз, ребра, двусоставные конечности. Того, что за стойкой, с порога не рассмотрю, одна голова. Волосатый, похож на индейца с кинескопной тест-таблицы.

Манекен усажен за столик, на груди трафаретом: «Бронь». Еще одного, стоячего, замечаю в углу слева. Там же из стены торчат пластмассовые руки, кисти рук – вешалки. В центре зала с потолка свисает разбитый диско-шар. Под ним гора мишуры и конфетти. Они везде, если присмотреться, эти конфетти.

– И где тебя так?

Индеец. Щурится на меня. Зоркий Глаз Седое Перо.

– У тебя кровь, – говорит парень и обводит лицо. Или не парень. Голос высокий. Все-таки девушка.

Я провожу рукой от скулы к уху, и на ладони она, темная, липкая. Боли как таковой нет, только мутит. Не помню, откуда пришла. И зачем. Я вообще ничего не помню, кроме вод, что не тянут судна ко дну.

Это наш полуподвал, я узнаю, хотя стены снесли, все черное: облицовка, манекены. Сколько их тут? Раз, два и вон третий, на стуле за стойкой, под одеждой. Больше не вижу. Лампы, эти трубки, еле светят, и да, мутит – просто абзац.

– Так, мож, она потому и того?

– Не потому. Не знаю.

– Из-за башки, не?

– Ты меня спрашиваешь?

– А кого мне спрашивать? Ты спереди, я сзади. Тебя не было – нормально ехали, а как пришла… – Мужчина вроде хочет зайтись в кашле, держится. Странное тоже выражение «зайтись в кашле», но ладно. За стойкой недолго шумит вода, и он подносит к носу влажный стакан. Вообще, спереди Седое Перо, он ближе. – Я почему спросил… – Кивает на меня. – Как контуженная.

– Она всегда такая. Мотается тут в центре.

Ого, вау. Как неожиданно и обидно. Вообще-то это мои созерцательные практики плюс семь тысяч шагов, чтобы ягодицы не увяли от читательских и писательских, и это я еще стараюсь не отсвечивать.

Тенькает стекло. Седое Перо все пялится.

– Мож, сотрясение?

– Пал Саныч…

Павел?

– А мотается, говоришь, – бомжует, что ль? – Я… просто вау. – Так-то нарядная, в пальто.

Девушка ему не отвечает. За ней синим неоном горит слово «нулина». Со строчной, латинским начертанием: эн, ю, зачем-то апостроф и дальше понятно. Логотип. Такой же был на вывеске снаружи.

– Я преподаю, – говорю.

Мужчина:

– Еще раз?

– Преподаю у нас философию, в Утесинском.

– О-о, профессура!

Он таки закашливается – и кашляет страшно, как раковый. Или туберкулезник. Не дышу. Мало ли.

– Я, – говорю, – доцент. – Получается в нос, «дасент», и я сдаюсь, вдыхаю и повторяю громче: – Доцент.

– А это к состоянию бомжа, считай, впритык. – Утирает рот салфеткой. – Откуда ты хоть такая, профессура?

– В смысле…

– В смысле – к нам откуда?

Откуда я?

– Я… – Как сложно, господи. – Собаку шла вернуть на вокзал одной там… студентке.

Он приглаживает волосы, подходит ближе, из-за стойки не выходит – что-то там поделывает, – и я вижу, что он без фартука, в расстегнутой дубленке и под ней рубашка наподобие гавайской. Понял, куда я смотрю, губами мне что-то вышевеливает, «дубак» или вроде того, и просит девушку проверить котел. Она ставит щетку к стене и ныряет в проход слева от логотипа. Самое главное – я упала, у меня кровь. Никто не спрашивает, как я себя чувствую. Им вообще как будто нет дела.

– Ну, собаку. Дальше.

– Дальше… не помню.

Правда не помню. Я проснулась в бывшем колледже искусств, Торпеда была со мной. Мы вышли – и все. Мешанина лиц, улиц. Проверяю карманы. Ахрипп и ретрактор с пропуском на месте, но где телефон? Где зонт, очки? Самое главное: где собака?

– Замут, короче… – Опять кашляет, а откашлявшись, заправляет ноздри, шумно вдыхает и, перехватив мой взгляд, вносит ясность: – Понюшка. Табак.

Кивает, мол: «Будешь?»

– Не надо, спасибо.