Мика Ртуть – Сердце убийцы (страница 95)
Проклятье! Он чуть не убил ее! Он призвал Хисса, проклятье, какой дурень, он заставил ее любить — и изнасиловал, чуть не убил…
Стриж вздрогнул, попытался поднять голову — и задохнулся от неожиданно нежного прикосновения. Ее рука скользнула по его плечу, по шее, задержалась на яремной вене. Стриж замер, закрыл глаза: если хочет убить, пусть. Все равно без нее ничто не имеет смысла.
Она вздохнула, пошевелилась под ним и обняла обеими руками, зарывшись пальцами в волосы. Подождала несколько мгновений и шепнула:
— Тигренок?
Все правильные мысли о долге, обещании Хиссу и прочей ерунде вылетели из головы, оставив Стрижу лишь сумасшедшую надежду на чудо, вкус ее губ и потребность снова двигаться, двигаться в ней до полного растворения…
Глава 33. Между
Первым, что она почувствовала телом, а не размазанными по всей башне Заката эфирными потоками — было тепло мужского тела. Близко. Сладко. Правильно до нереальности.
Все это было невозможно правильным и прекрасным. Как свет. Как любовь. Как бытие. Если б она умела писать стихи… или там музыку… хоть что-нибудь писать — она бы непременно посвятила тому, что только что произошло между ними, поэму. Или ораторию. А может быть, статую. Не суть.
Суть была в том, что такого счастья и спокойствия она не испытывала никогда раньше. И причиной этой счастья был он, золотой шер. Странный, доверчивый, светлый и… ее. Без сомнений и сожалений. Вот так просто.
Шуалейда не успела до конца додумать мысль о простоте и правильности бытия, когда ощутила — или услышала? сейчас ей было трудновато отличить — зов.
— Шуалейда, — доносилось от дверей в башню Заката, — впусти меня. Пожалуйста! Гроза моя!
Знакомый голос. До мурашек по коже, до потребности спрятаться под одеяло, накрыться с головой и сделать вид, что ее нет дома, знакомый.
Но ведь она не маленькая девочка, чтобы прятаться под одеялом и ждать, что все страшные монстры рассеются сами. Тем более, когда точно знает, что самый страшный монстр в Суарде — она сама. Почему-то именно в текущий момент божественного просветления она понимала это отчетливо, как никогда раньше. И была твердо намерена с монстром покончить. Не то чтобы стать хорошей девочкой целиком и полностью, но хотя бы немного. Насколько быть хорошей в человеческих силах вообще.
А для этого надо разобраться с прошлым. Тем самым, которое звало ее и прошлым становиться не намеревалось.
Осторожно выскользнув из-под руки уснувшего Тигренка, Шуалейда нежно поцеловала его куда-то в золотистую бровь, мгновение полюбовалась умиротворенной улыбкой — и встала. Легко, словно ничего не весила. Ей даже приходилось прикладывать некоторое усилие, чтобы стоять на полу, а не парить. О, сейчас воспарить было проще некуда — и самой, и со всей башней Заката, со всем Риль Суардисом, может быть даже поднять в воздух столицу целиком и превратить ее в самый волшебный, самый счастливый город Тверди.
Но вместо того чтобы делать из Суарда город счастья и солнца — она лишь велела сияющим эфирным потокам улечься и успокоиться. И оградить Тигренка от… от всего. В особенности — от того, кто сейчас звал ее по имени и хотел сказать что-то без сомнения очень важное.
В самом деле важное, она знала совершенно точно. И знала, что должна выслушать. Потому что… просто потому что. Надо. Даром что ужасно не хочется одеваться, спускаться вниз и встречаться лицом к лицу с отродьем Бездны.
Возможно, потому что ей… стыдно.
«Глупости», — сказала она сама себе и уверенно задрала подбородок.
Глупости. Она ничего ни в чем перед ним не виновата. Она ничего ему не обещала, а то что было до его предательства — уже не в счет.
Сбежав по лестнице в гостиную и встретившись глазами с черными, полными обжигающего пламени глазами темного шера Бастерхази, она задрала подбородок еще выше и еще сильнее развернула плечи. Да, она не стала заморачиваться парадным платьем, ограничившись лишь бриджами и белоснежной рубахой, но это не имеет значения. Она в любом наряде принцесса. Принцесса Суардис, а Суардисы не прощают предателей.
Стоит помнить об этом, когда ее касаются бархатные, горячие крылья божественной тьмы. Касаются, лаская и обещая защиту, понимание и любовь. И весь он, темный шер Бастерхази, ее первый возлюбленный, ее кошмар и наваждение, сейчас вовсе не похож на себя. То есть… на себя-вчерашнего. Себя-ненавидящего. Себя-надменного. Не похож на ту темную сволочь, которая требовала покориться и отдаться, угрожая смертью ее брата.
Зато был очень похож на того Роне, который пришел к ней на балкон, полный звездных фиалок, и шептал: «Сделай то, что хочешь, моя Гроза. Я — твой».
«Я — твой», — говорили жаркие, нежные протуберанцы его тьмы.
«Я — твой», — кричали напряженные плечи, искусанные губы, ищущие ее взгляда глаза.
«Мне плохо и одиноко без тебя, позволь мне вернуться, люби меня снова», — орали, трубили четыре шага ей навстречу, едва касаясь пола, четыре шага его шага — и два ее. Навстречу. Ему, тому Роне, которого она любила, которому когда-то обещала свое сердце, свою жизнь и драконью кровь в своих жилах.
Они остановились оба. Резко. Словно наткнувшись на стену.
Его взгляд скользнул по ее лицу вниз, к шее и выглядывающим из распахнутого ворота рубахи ключицам, к оставленным зубами Тигренка меткам на бледной коже.
Метки тут же загорелись огнем, показалось — засветились. Все. И под рубахой тоже.
По лицу Роне скользнула болезненная гримаса, тут же сменившаяся чуть кривой, но очень понимающей усмешкой. Не агрессивной и надменной, как вчера, а какой-то горькой. И он сделал еще один шаг. К ней. Словно говоря: неважно. Не имеет значения, с кем ты только что занималась любовью. Ведь это не всерьез. Не всерьез, правда же?
Всерьез, ответила она так же молча. То, что было со мной только что — было очень всерьез. И отказываться от этого она не собирается. Даже если от касаний бархатной тьмы подкашиваются колени, а глупое сердце рвется навстречу.
— Что вам угодно, темный шер? — спросила Шуалейда уверенным, поистине королевским тоном.
И так же уверенно свернула метнувшиеся навстречу Роне эфирные потоки в плотный и острый защитный кокон. Ни к чему ему видеть ее метания между тьмой и светом. Любовью настоящей и любовью прошлой… да, прошлой! Ведь прошлой же! Она не может любить сразу всех — и Тигренка, и Роне, и Дайма! Это просто невозможно! Они никогда на это не согласятся. Ни-ког-да. И она тоже не согласится. Ни делить Тигренка с кем-то, ни доверить его — никому. Ни-ко-му!
— Мне угодно… прощения, — едва заметно дрогнув голосом, но так и продолжая нежно касаться ее брони своими эфирными крыльями, ответил темный шер Бастерхази.
Шуалейда пожала плечами, стараясь не слишком громко (и точно не вслух) проклинать Двуединых. Подарить ей Тигренка, когда боль от потери Роне и Дайма сводила ее с ума, и тут же поманить исполнением самой больной, самой заветной мечты… Именно поманить, верить в искреннее раскаяние и любовь темного шера было бы с ее стороны опасной глупостью. Уже как-то поверила. Спасибо. Хватит.
— Не думаю, что вам в самом деле нужно именно прощение, — ответила она со всей возможной надменностью. — Для разнообразия вы можете сказать правду. Раз уж вломились в мои покои.
Бастерхази на миг раздул ноздри — гневно, упрямо, привычно. Но тут же выдохнул и сделал к ней еще один шаг. Слишком близко. Так близко, что его полыхающая всеми оттенками заката аура касалась ее кожи. Как тепло. Как бархат. Как поцелуй.
— Конечно, моя Гроза, — непривычно мягко сказал он. — Правду и только правду, ведь ты всегда знаешь, где ложь, не так ли?
Шу лишь передернула плечами и отступила на полшага.
Да. Она всегда знает, где ложь. Но далеко не всегда не-ложь и правда — одно и то же. Темный шер Бастерхази преподал ей отличный урок на эту тему. Впрочем, не он один. Светлый шер Дюбрайн тоже прекрасный учитель.
Злые, насмешливые боги! Почему она сейчас чувствует себя предательницей, а? Ведь она не сделала ничего плохого! Просто… просто она любит Тигренка. С этим ведь ничего нельзя сделать. И не нужно. Любовь это божественный дар, ее нельзя игнорировать.
— Прости меня, Шу. Я поступал как безмозглый идиот, — продолжил Бастерхази. Искренне. Без малейших намеков на ложь. — Ненавидел тебя, обвинял шис знает в чем, а сам… то, что я сделал с Каетано, как пытался принудить тебя… мне стыдно. Мне очень стыдно.