Мика Ртуть – Сердце убийцы (страница 57)
— Отпусти его, задохнется.
Голубое щупальце ослабло, балаганщик тяжело шмякнулся об пол коленями.
— Ну?
— Купить… — просипел он.
— Зуржье дерьмо!.. — скривилась Шу и запустила руку за пазуху. — На.
В поплывший грим клоуна полетела горсть серебряных и золотых монет.
— Сделка?
— Сделка…
— Чтоб через час духу твоего не было, — бросила Шу.
— Но… как же… — Циркач переводил растерянный взгляд с Шу на Энрике и обратно, не забывая, впрочем, шарить по полу в поисках монет.
— Ты с кем споришь, троллья отрыжка? — мягко спросил Энрике.
— А… я что… — клоун съежился и опустил глаза.
Принцесса фыркнула и, резко развернувшись, пошла прочь. Подхватив ире на руки, Энрике вслед за Шу выскочил из фургона. Только отойдя от цирка на десяток шагов, она остановилась и обернулась.
— Ну?
— Что?
— Отпусти ее.
Отпускать уютно умостившуюся на руках ире не хотелось, но Энрике подавил неуместные желания. Он осторожно поставил ее на землю — и только слегка вздрогнул, когда рыжая косичка мазнула по щеке.
— Как тебя зовут? — спросила Шу.
— Бален, — после секундного колебания ответила ире.
— А я Шуалейда.
Шу осторожно приблизилась к ире, вставила ключ в замочную скважину на ошейнике: тот затрещал и распался на две дуги. Поймав железки, Шу протянула их вместе с ключом Бален. Но та отшатнулась и замотала головой. Вспыхнув острой синевой, Шу разломала ошейник и бросила под ноги Бален.
— Пойдем с нами?
— Шу, вернись. Бертран не поймет, если ты исчезнешь посреди представления.
— Да, ты прав. Отведи ее в мою комнату. — Шу снова повернулась к Бален. — А ты дождись меня, пожалуйста.
Ире, заворожено глядевшая на обломки ошейника, кивнула. Зеленое сияние изменилось — если раньше оно отдавало пожухлой горечью, то сейчас радостно и зло взблескивало, как слюдяные стрекозьи крылья.
Коснувшись ее руки, Энрике позвал:
— Идем. Тебе надо поесть. И полечиться не мешает.
Ире смотрела вслед убегающей девчонке, пока та не скрылась с глаз. И только когда Шу завернула за фургон, обернулась.
Ослепительная улыбка — я свободна! — чуть не сшибла Энрике с ног. Сейчас, счастливая, Бален совсем не походила на то испуганное создание, увиденное им у ворот. Она вложила пальцы в его протянутую руку — доверчиво и царственно.
— А как твое имя? — ее голос был хрипловатым, прохладным и мелодичным. Как шум лесной речушки по камням, свежий, манящий — пить, не отрываясь. Энрике прикусил язык, прогнать морок. Чтоб это воздержание!
— Энрике шер Герашан.
— Энрике… — она тронула его имя губами, словно сладкую конфету, и улыбнулась. — Спасибо, Энрике.
— Не мне. Ее высочеству. Идем.
Бален сделала несколько шагов, легко, почти не опираясь на его руку. Вот только не совсем уверенно. Кинув взгляд вниз, на ее ноги, Энрике помянул зуржью кровь и, не спрося, подхватил на руки.
Почти бегом он донес Бален до комнаты Шу. Поставил на пол, сунул в руки кружку воды. Молча, стараясь на нее не глядеть, намочил чистую салфетку — но все время чувствовал на себе ее взгляд, теплый и любопытный, как беличьи лапки. Так же молча она позволила ему промыть и залечить пораненные ноги, провести руками вдоль тела, определяя, что еще требует лечения.
Нащупывая очередной свежий рубец или старый шрам, вбирая руками боль, Энрике кусал губы и убеждал себя, что не нужно сию секунду рвать мерзавца-клоуна на части.
— Энрике? — шепнула Бален и коснулась его лба. — Не надо…
Прохладные пальцы вывели его из транса. Он раскрыл глаза, поднял голову.
— Надо, — голос не слушался и хрипел. — Надо, Баль.
В ответ она улыбнулась светло, восторженно и хищно, и коснулась пальцем его рта.
— Этого не надо, — она показала красное пятно на подушечке; блеснули острые клыки.
Тут только он почувствовал боль в прокушенной губе. И — ее ярость, такую же бритвенно звонкую, как его собственная. В лиственных раскосых глазах светилось то же обещание смерти, что переполняло его. Сейчас Бален походила на тоненькую, с необыкновенно красивым узором на спинке йуши, укус которой убивает мантикору. Пьяный запах тисовых ягод будоражил, как предвкушение погони: мягкими лапами — сквозь лес по следу, вместе. Ловить напряженными ушами шорохи и шелесты, носом — аромат страха, пряный и терпкий, как свежая кровь жертвы.
Энрике поймал ее руку, поднес ко рту и прикусил — там, где была его кровь. Уловил мгновенную дрожь и зеленым всполохом обещание: вместе!
Напряжение мешало дышать, требовало гнать добычу, впиваться в горло. Требовало бросить жертву к ногам волчицы, а потом… глухой рык зародился в глубине горла, зеленые глаза — близко-близко — блеснули голодным отсветом. Руки сами потянулись зарыться в путаницу рыжих кос, притянуть…
Подавив порыв, Энрике отступил прочь и отвернулся. Медленный глубокий вздох, сосредоточиться на белых и голубых потоках, успокоить завихрения, выровнять… все. Теперь, пока не понадобится для дела, волк внутри него будет спать.
Уже спокойный, Энрике принялся хозяйничать: холодный ужин на столе дожидался возвращения Шу.
— Баль. Можно называть тебя так?
— Да, — кивнула она, но садиться за стол не спешила.
— Ты давно с цирком? Иди сюда. — Показал глазами на стол.
— Три года с лишним.
Она отвечала спокойно и ровно. А Энрике чудилось тугое кольцо свернувшейся уйши — и мускусный запах волчицы, выбравшей своего волка.
Глава 14. Мислет-ире
До возвращения Шу Энрике успел выяснить, как и почему она попала в цирк. История оказалась банальна и грустна.
Около сорока лет тому назад небогатый шер из Мадариса отправился в гости к родне, в Бресконь. По Каменной Гати — спору нет, так на север добираться много быстрее, чем по Имперскому тракту. А в сказки о лесных духах шер Кименес, как и купец-обозник, не верил. Зря — Мшистые болота и Удольский лес, что клином вдаются между Валантой и Бресконью, за шестьсот лет мало изменились. Разве что живущие там дети Зеленого дракона стали назваться не даилла-ире, а мислет-ире.
Шер Кименес благополучно добрался до родни, как и почти все его немаленькое семейство: румяная дородная супруга, строгая и чопорная младшая сестра, двое сорванцов-близнецов и три очаровательные дочки. Лишь старшая дочь, веселушка Тереса, что никак не могла выйти замуж — где же взять денег на приданое четырем дочерям? — так и осталась в Удолье.
Первые три дня под сводами старого леса она все прислушивалась, дергала мать и сестер: слышите, как лес поет? Но те отмахивались — подумаешь, ветер! А вечерами она отходила от костров, всматривалась в темную зелень, пока мать не кричала ей — Тереса, куда тебя несет, дурная? На третий вечер Тереса вернулась к семье поздно, встрепанная и румяная, перемазанная соком земляники, и получила нагоняй. Ни шер Кименес, ни обе шеры Кименес и не подумали поинтересоваться, отчего она так сияет. Только отругали за неподобающий вид и велели помогать тетушке — готовки, починки и прочих дел в таком большом семействе вдоволь.
А на четвертый вечер, едва обоз остановился, Тереса снова улизнула. Тетушка, клятвенно пообещавшая брату присмотреть за негодной девицей, только отвлеклась отогнать назойливого шмеля, как племянница исчезла. Ее ждали весь вечер, обещая выдать розог, несмотря на полные двадцать лет. Ждали всю ночь — розги сменились плеткой, а под утро и отправкой в монастырь. Утром отец готов был плюнуть на будущее трех оставшихся дочек и отдать за ней единственную ценность — крохотную конскую ферму и племенного аштунца. Но Тереса не вернулась. Оставила все, даже любимое зеркальце в резной самшитовой оправе, подарок несостоявшегося жениха.
Счастливая Тераэлле нашла того, кто заставлял лес петь для нее — Ниеринна, лесного духа. Вместе они наблюдали, как ее отец тщетно уговаривает купца-обозника подождать хоть до полудня. Как плачет мать и поджимает губы тетушка, а сестрицы опасливо и заинтересованно вглядываются в сумрак меж вековыми грабами и перешептываются. Как вихрастые братья, насупившись, усаживаются на задок повозки — отец не позволил десятилетним героям идти выручать сестру из лап кровожадных чудищ.
Тераэлле ни разу не пожалела, что прислушалась к песне Ниеринна, ставшего отцом трех рыжих и зеленоглазых детей.
Дети особенно не задумывались о том, почему мама не светится так же, как все. Только когда Бален исполнилось двадцать пять весен — почти взрослая мислет — она поняла, почему дедушка иногда так грустно смотрит на сына и невестку. В пятьдесят мама выглядела много старше бабушки. А ведь ире в ее возрасте только начинают задумываться о семье и детях. Правда, ни у кого из чистокровных мислет ире не было троих детей — и, несмотря на седину в косичках Териэлле нет-нет да и кидали на нее и Ниеринна завистливые взгляды.