Мика Ртуть – Сердце убийцы (страница 58)
С егерем герцога Удольского Баль познакомилась случайно. Когда на ее любимую полянку у края болот повадился за травками человек, ей не захотелось путать его в трех ясенях, напускать пчел или заманивать в трясину. В отличие от брата и сестры Баль не особо любила развлечения с людьми. Заставлять путника плутать в лесу неделями, пугать мороками, натравливать голодных муравьев или заводить к медвежьей берлоге — ничего такого уж веселого.
Этот человек показался ей интересным. Длинные черные волосы, смуглая кожа и хищный взгляд черных, как дикий паслен, глаз очень отличались от привычных рыжих косичек зеленоглазых и светлокожих сородичей, а на груди его висел красивый амулет, так и манящий дотронуться. Баль очень хотелось поговорить с человеком: мать рассказывала о людях совсем не то, что остальные мислет. К тому же отец ведь выбрал в жены маму. Значит, люди — это не только опасные хищники, вроде пум или болотных гулей?
Любопытство ее и сгубило.
Черноволосый красавец был не против поговорить. И не только поговорить — его поцелуи будоражили кровь и тешили самолюбие. Но герцогский егерь, хоть и с удовольствием валял ее по траве, считал эльфов чем-то вроде говорящих собак: он выманил доверчивую девочку из родного леса, увез за десяток лиг и посадил на цепь.
В комнату, где он держал Баль, частенько приходили его дружки. Посмотреть на диковинку, пощупать и не только. Из их разговоров Баль поняла, что егерь не просто так оказался в Удолье с дорогим амулетом-манком и заговоренным ошейником. За мислет ире ему дали бы много золота, к тому же он поспорил с дворецким, что сумеет поймать лесного духа.
Сколько золота предлагают за мислет-ире, Бален узнала много позже, потому как до герцога егерь ее не довез. В придорожной таверне, напившись кислого вина, азартный егерь проиграл свою добычу в кости владельцу бродячего цирка.
Тиссек, к несчастью, оказался не только жаден и похотлив, но и достаточно умен. Он не пожалел империала на заговоренный ошейник. С ним Бален не могла ни убежать, ни причинить хозяину вред.
Поначалу она пыталась. Когда ехали через Удольский лес, Баль ночью выбралась из фургона и попыталась уйти или хоть позвать на помощь. Но стоило только подумать: вот она, свобода! — и руны сработали. Она еле доползла обратно, на указанное хозяином место, и только там смогла вздохнуть, не теряя разум от боли. Обнаружив ее поутру не способной пошевелиться, Тиссек обо всем догадался и добавил плеткой.
Больше сбежать она не пыталась. Единственной возможностью было заполучить ключ — она не знала, что ключ можно только купить. И хорошо. Если бы не было никакой, пусть призрачной, надежды, Бален бы попыталась разозлить хозяина или кого-нибудь из труппы настолько, чтобы ее убили. Потому что даже умереть сама она не могла, как и сойти с ума — Зеленый Дракон сотворил своих детей слишком живучими.
Отсутствия Шу никто не заметил. Она проскользнула на место, когда артисты заканчивали последний номер. Похлопала в ладоши, кинула в подставленную акробаткой тарелку монету. Только напоследок одарила раскланивающегося клоуна обещающим взглядом — на всякий случай. И, уловив намерение Кея прямо сейчас потребовать рыжую ире себе в подарок, наступила ему на ногу и зашипела: «Тише! Все уже».
Слава Светлой, его догадливое высочество сообразил, что не стоит показывать бурную радость при полковнике Бертране. Правда, на то, чтобы шествовать к замку чинно и неспешно, как подобает принцу, его уже не хватило. Ну и пусть.
Едва пройдя через расступившуюся толпу, дети бегом припустили вперед, оставив полковника, гувернантку и ученого наставника качать им вслед головами. Шу неслась впереди — никуда не сворачивая, прямо к себе. Ей хотелось как можно скорее увидеть Бален, расспросить. Это же такая удача, настоящая мислет ире!
Чуть не добежав, Шу притормозила и вытянула руку, остановить мальчиков. Врываться вот так, табуном жеребят, показалось ей неправильным. Она бы и брата с Зако пока не пускала, чтобы не пугали мислет ире зря. Но разве этих настырных мальчишек отгонишь?
Энрике с Бален сидели за столом и разговаривали. Едва услышав шаги, оба одновременно повернулись к двери. А Шу застыла на пороге: всегда ровное, мягкое сияние Герашана бурлило и вспыхивало протуберанцами в одном ритме с зеленой аурой Бален. Потоки смешивались, оттеняли друг друга, и светлая лазурь казалась много ярче обычного. Энрике злился. Не как на детские шкоды или олухов подчиненных. Он злился опасно — до холодных мурашек по коже.
— Энрике? Ты…
Шу запнулась. О предполагаемой жертве можно было не спрашивать: злость пахла цирковым гримом и монетами в потной ладони клоуна. А всего через миг на Шу обрушился поток образов. Лес, охотник, цепь, золото, ошейник, снова циркач… промелькнуло еще несколько картинок весьма непристойного содержания… и трепещущая, щекотная ярость. Сразу и голубая, и зеленая. В ответ из тех уголков, куда Шу предпочитала не заглядывать вовсе, поднялось нечто темное и голодное, отдалось дрожью и холодом.
— Тише, Шу, спокойно! — Герашан вскочил и одним прыжком оказался рядом, придерживая ее за руки.
— Не волнуйся. — Шу загнала обратно ненасытное нечто и повернулась к мислет ире, пока мальчишки не влезли вперед. — Бален, ты можешь пока остаться здесь? Немного отдохнешь. Уйдешь, когда пожелаешь.
— Спасибо, ваше высочество. — Ире всматривалась в Шу, словно хотела потрогать, но боялась.
Повисло молчание. Шу пыталась придумать, что же сказать Бертрану. Мальчики шушукались, строя планы следующего грандиозного приключения. Сам Герашан тоже напряженно обдумывал нечто — и, судя по режущим глаз вспышкам ауры, результат его размышлений обещал кому-то прийтись не по вкусу. А Бален ждала. Как голодный волчонок, готовый в любой момент укусить или сбежать, но все равно подбирающийся ко вкусному мясу.
Решать надо было быстро. Еще несколько минут, и вернется полковник.
— Ладно. Что сказать Бертрану, придумаем потом. А пока мы… — Шу обвела притихшую компанию взглядом, спрашивая: все ли готовы следовать за ней? Четыре кивка были ей ответом. — Никто не смеет надевать на шера ошейник!
Левое колесо скрипело, вторя ворчанию Тиссека. По-хорошему, следовало остановиться, но стоило только вспомнить тех двоих, и вожжи сами собой щелкали, подгоняя уставшую конягу.
— Да чтобы я… да еще раз! Провались они в Ургаш!
Узкоглазый Убри внимательно слушал, чем сердил хозяина еще больше. Рассказывать, как его напугали безусый капитан и девчонка, было стыдно и мерзко.
После представления Тиссек не стал ничего объяснять, просто прикрикнул на всех скопом, чтоб немедленно собирались. А вопросы «почему да зачем» пропустил мимо ушей. Видимо, бездельники еще не пропили последние мозги — догадались, что приставать к нему выйдет себе дороже. Только дочка заикнулась было: «Где рыжая, постирать надо». Но, получив сердитое: «Продал! Сама стирай, чай, не шера», — отстала.
Уже стемнело, и дорога среди редкого и низкорослого сосняка казалась серой рекой, перечеркнутой змеями черных теней. Три золотых за пазухой не могли согреть Тиссека и прогнать дурные мысли. Знал ведь, что связываться с лесными духами не стоит. Знал! Но понадеялся, что раз диковинка честно выиграна, невезение не прицепится. Целых три года надеялся, почти поверил!
Когда дорога исчезла и недоумевающая лошадка остановилась, упершись мордой в колючки, Тиссек понял, что невезение не прошло мимо. Убри, как назло, уснул, а дочки вместе с силачом и акробатами ехали во втором фургоне. Тиссек пихнул хмирца в бок, но тот не пошевелился.
Поминая для храбрости зуржьих предков до седьмого колена, он вгляделся в темные ветви. Даже протянул руку и пощупал — вдруг морок? Но сосна был настоящей, колючей и ароматной. Деревца обступили фургон со всех сторон.
— Эй, Убри!
Окликнув приятеля, Тиссек повернулся к нему и чуть не упал: на месте хмирца сидела лесная тварь, сверкала кошачьими глазищами и скалила клыки.
— Убри! Где ты, шис тебя багдыр! — заорал Тиссек, вскакивая.
Ответом был шепот ветвей.
Тиссек зажмурился в надежде стряхнуть морок, попятился и оступился.
Его подхватили жесткие руки.
— Что ж вы так, достопочтенный? Неаккуратно! — раздался над ухом тихий мужской голос. — Так и упасть можно. Запачкаться.
— Или достопочтенный не боится запачкаться? — вступил детский голос.
— Достопочтенный ничего не боится, — отозвалась тварь.
— Достопочтенного не ловили…
— …не надевали ошейник…
— … не продавали за сестрицу…
Голоса кружились, свивались в жгуты и жалили — он пытался отмахнуться, хотел бежать, но застывал, не понимая, кто он и где. Его засасывал водоворот образов, воспоминаний…
Игра в кости — он за столом, пьет вино и хлопает ладонью: мой выигрыш! Оборачивается и встречается с зелеными глазами ире. Мир раздваивается, накатывает тошнота — и он видит себя со стороны, из темного угла. Пьяный хозяин подзывает его, хватает за волосы и толкает к незнакомцу. Слушайся, тварь!
Тряский фургон. Жара. Вторые сутки без воды: пока не подчинишься, пить не будешь!
Площадь. Представление. Толпа. Улыбки и смех. Жадный взгляд шарит по телу. Грубые руки, рвущая боль в паху. Улыбайся, тварь! За тебя заплачено.