Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 72)
«Вы тут засиделись в своей Москве», — кричит латвийский режиссер Ян Стрейч, упрекая Кулиджанова в том, что тот перепутал в своем выступлении Литву и Латвию.
«Откройте окна, друзья, впустите свежий воздух, ведь уже наступила весна!» — требует композитор Евгений Дога.
Отдельная мишень для нападок — это лично Бондарчук и его клан. Выступающие высмеивают новый фильм «Лермонтов» зятя Бондарчука актера Николая Бурляева: «Это семейное мероприятие! В фильме снимались едва ли не все родственники режиссера», — смеется с трибуны молодой критик Андрей Плахов.
Едва ли не единственный, кто выступает против новоявленных революционеров, — это популярный молодой режиссер Никита Михалков: «Надо быть внимательнее, подходить к любым решениям ответственно, чтобы не сделать торопливых и необдуманных шагов. Можно, к примеру, по-разному относиться к фильмам и личности Сергея Бондарчука… Но неизбрание делегатом съезда… того, кто сделал… «Войну и мир»… есть ребячество, дискредитирующее все искренние, благие порывы оздоровить унылую… атмосферу, царящую в нашем cоюзе».
Впрочем, про Михалкова всем всё понятно — он заступается за «генерала» Бондарчука, потому что он сам — «генеральский сын». Его отец — поэт Сергей Михалков, председатель правления Союза писателей РСФСР, автор советского гимна, человек, неизменно участвовавший во всех кампаниях против «врагов народа», подписывавший все письма против Солженицына и Сахарова. Михалков-старший и Бондарчук-старший — давние приятели, их семьи дружат.
Впрочем, никого речь Михалкова не убеждает. Решающий удар наносит второй советский лауреат «Оскара» 1981 года (за фильм «Москва слезам не верит») Владимир Меньшов: «Слишком задел Никита Михалков своей репликой о ребячестве, которое якобы проявилось по отношению к Бондарчуку. Как-то быстро ты повзрослел, Никита Сергеевич», — под аплодисменты зала говорит Меньшов и фактически обвиняет Бондарчука в коррупции — в том, что он незаслуженно получил Государственную премию за откровенно провальный фильм «Красные колокола», пользуясь своими связями во власти.
Но большая часть речи Меньшова — про Владимира Высоцкого. Он вспоминает, как заранее приехал на его похороны, понимая, что там будет много народу. Ехал на метро, но, когда подошел к Театру на Таганке, понял, что все равно опоздал. Толпа была такой огромной, что протиснуться было невозможно: «Впервые я так реально, всем сердцем ощутил, что значит настоящий художник для народа, как он ему необходим в его духовной жизни. Но эта картина была и грозной. Потому что народ воспринял смерть Высоцкого как национальную потерю, страна вздрогнула при известии о его кончине. Каждый человек знал это имя, в любом доме звучали его песни, но он не был ни членом Союза композиторов, ни членом Союза писателей, ни даже заслуженным артистом Российской Федерации. Кто-то другой получал в то время награды, премии, получал высокие звания. <…> Эти похороны с беспощадной очевидностью продемонстрировали, в какой ложной системе ценностей мы живем, как перевернули мы пирамиду с ног на голову».
Даже после всех этих выступлений руководство планирует переизбраться в полном составе, просто добавив в правление несколько представителей молодежи. Однако кинореволюционеры не хотят уступать. «Так не пойдет!» — кричит молодой режиссер Сергей Соловьёв. «Хватит быть рабами!» — вторит ему писатель Борис Васильев. В итоге проводят тайное альтернативное голосование.
Подсчет голосов продолжается до глубокой ночи. Счетная комиссия не решается объявить результаты, а бегает куда-то советоваться. Все чувствуют, что выиграла молодежь.
У советских киношников эйфория. У каждого есть ощущение, что они совершили революцию: свергли старое, надоевшее начальство и неожиданно победили. Делегаты выходят из зала заседаний — и оказываются в ночном Кремле. Это добавляет чувства нереальности произошедшего. Все хотят выпить — отпраздновать революцию. Кто-то находит бутылку водки. Стаканчиков нет, поэтому пить решают из ладоней главной роковой красавицы советского кино Маргариты Тереховой. Она играла у Андрея Тарковского, но прославилась ролью Миледи в фильме про трех мушкетеров. Теплая майская ночь, Кремль, актриса хохочет, режиссеры-революционеры пьют водку из ее ладоней.
Около трех часов ночи начальство, а именно секретарь ЦК Яковлев, разрешает опубликовать результаты выборов. Все прежние «киногенералы», включая Бондарчука и Кулиджанова, проиграли и должны уйти в отставку. Они страшно обижены — и всегда будут вспоминать этот съезд как постыдный шабаш и омерзительную травлю.
Новым главой Союза кинематографистов, по предложению Яковлева, становится Элем Климов. В инаугурационной речи Климов вспоминает свой давний спор с цензором, который требовал от него выкинуть несколько ключевых сцен из фильма: «Когда я отказался это сделать, он вдруг разволновался и сообщил мне: «Мы, редакторы, цепные псы коммунизма». Я ответил, что коммунизму не нужны цепные псы, иначе это не коммунизм».
Еще союз формирует специальную комиссию, которая должна снять с полок все запрещенные фильмы. Кино становится единственной сферой советской жизни, где отменена цензура.
Новость о кинореволюции в Кремле быстро разлетается по стране. Слухи доходят даже до Вермонта. «Сердце скачет! Нельзя не надеяться!» — говорит Аля, жена Солженицына. Но писатель не верит, он убеждает ее, что ничего в СССР не может измениться, потому что он знает «невылазную загрязлость семидесятилетней советской лжи». Чтобы доказать свою правоту, он предлагает ей посмотреть любой советский фильм. По какой-то причине их выбор падает на «Рабу любви» Никиты Михалкова — о жизни дореволюционной дивы немого кино Веры Холодной. Солженицыны почему-то считают, что фильм новый, хотя ему уже десять лет, он вышел в 1976 году. И писатель просто в ужасе. Он возмущается тем, что режиссер «огадил белогвардейцев как невиданных злодеев», а большевиков, наоборот, показал «благородными подпольщиками».
Всего через десять лет Никита Михалков будет воспевать белогвардейских офицеров как настоящих патриотов России.
Через много лет кинокритик Андрей Плахов, один из зачинщиков, назовет этот съезд первой из «оранжевых революций»: «Поскольку позднее я был свидетелем другой, киевской, могу констатировать явное типологическое сходство. Здесь был свой Майдан, прямо на территории Кремля, не расходившийся до утра, пока члены счетной комиссии, пряча ужас в глазах, бегали к начальству в попытках скрыть страшную правду».
Ограниченное покаяние
Через несколько месяцев после съезда Климов приезжает к Яковлеву и привозит ему две видеокассеты: две серии фильма грузинского режиссера Тенгиза Абуладзе под названием «Покаяние».
Это притча о некоем диктаторе по имени Варлам, который напоминает одновременно Сталина, Берию, Муссолини и бывшего партийного руководителя Грузии Василия Мжаванадзе. По сюжету Варлам был инициатором кровавых репрессий. Но после его смерти дочь казненного им художника решает отомстить: она выкапывает тело диктатора и приносит его во двор дома его сына. Так повторяется каждый день, пока ее не ловят. Женщину судят, и весь фильм — это рассказ о жизни ее семьи, о том, как Варлам уничтожил ее родителей, а вместе с ними тысячи других невинных. В конце фильма потрясенный этой историей внук диктатора кончает жизнь самоубийством. И только после этого сын Варлама сам сбрасывает труп отца со скалы, чтобы его склевали стервятники.
Прежде чем взяться за фильм, Тенгиз Абуладзе провел тщательную исследовательскую работу. По примеру Солженицына он опросил несколько десятков бывших заключенных ГУЛАГа. Их истории и помогли написать сценарий.
Потом режиссер пришел посоветоваться с руководителем Грузии Эдуардом Шеварднадзе и дал ему прочитать сценарий. Глава республики обещал подумать — и не отвечал полгода. Друзья режиссера решили, что тот совершил чудовищную ошибку и скоро его арестуют, ведь Шеварднадзе, бывший глава МВД Грузии, наверняка будет защищать честь мундира.
Но на самом деле партийный руководитель дал почитать сценарий жене. Оказалось, что история ее семьи очень близка к описанной в фильме: ее родителей репрессировали при Сталине. И полгода Шеварднадзе боролся с собственным страхом. Глава республики понимал, что не может пропустить картину без разрешения московской цензуры.
Только через шесть месяцев он нашел лазейку: оформить все так, что это будет не кино, а телевизионный фильм на грузинском языке. В этом случае можно не согласовывать проект с Москвой, а выделить деньги из местного бюджета. Тогда Шеварднадзе, по его воспоминаниям, вызвал Абуладзе и сказал ему: «Ты не имеешь права не снять этот фильм, но на экраны он не выйдет… Даже я в Грузии не могу тебе помочь. Москва не даст тебе снимать этот фильм. Но ты сделай что хочешь, но сними, положи на полку — придет время, этот фильм будет уникальным».
Но потом Шеварднадзе, возможно, пожалел о том, что дал добро. Кассеты с фильмом стали ходить по городу, об этом узнал КГБ. Нескольких человек за домашний просмотр «Покаяния» арестовали и сняли с работы.