Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 74)
«Нельзя драпать»
В апреле 1986-го афганского лидера Бабрака Кармаля привозят в Москву. Советские военные на него жалуются, Горбачёву он не нравится, поэтому КГБ активно ищет ему замену. Надо только осуществить транзит власти более приличным способом — не так, как в 1979 году, когда убивали Амина. Тем более настоящим руководителем Афганистана они считают приставленного к Кармалю аппаратчика из Москвы Виктора Поляничко — он числится при нем политическим советником.
В Москве Кармалю говорят, что он плохо выглядит (у афганского лидера проблемы с алкоголем), и советуют ему подлечить печень в Кремлевской больнице. По сути, его там запирают на несколько недель, а в Кабуле тем временем определяются с новым руководителем. КГБ решает, что им будет глава спецслужб Наджибулла.
После двадцати дней лечения Кармаля привозят к Горбачёву. Генсек, уверенный в своем обаянии, объясняет афганскому лидеру, что мир меняется, надо уступать дорогу молодым, хотя Кармаль старше Горбачёва всего на два года.
Афганец нервничает, требует, чтобы ему принесли пепельницу, достает пачку американских сигарет Kent и закуривает прямо в кабинете генсека — это категорически запрещено. Горбачёв выпроваживает Кармаля и немедленно звонит зампреду КГБ, шефу внешней разведки Владимиру Крючкову с требованием добиться отставки Кармаля любой ценой.
Крючков летит в Кабул, приходит к только что вернувшемуся на родину Кармалю и не выходит от него 20 часов — наглядная характеристика, кто и как контролирует ситуацию в Афганистане. По окончании этого разговора президент все-таки подписывает заявление об отставке.
Горбачёв доволен: еще год назад он требовал разработать схему вывода войск, но теперь он уже скорректировал свои планы.
«Нам драпать из Афганистана ни в коем случае нельзя, иначе мы испортим отношения с большим количеством наших зарубежных друзей, таких как Куба, ГДР и Ирак», — говорит он на заседании политбюро в апреле 1986 года. «В конце концов, за два-три года завершим, — позже развивает он свою мысль, — но результат не должен выглядеть как позорное поражение: потеряли столько ребят и всё бросили».
Осенью в Афганистане случится новый поворот в войне. США начнут снабжать афганских моджахедов оружием. 25 сентября 1986 года в небе у Джелалабада они впервые применят ракеты «Стингер» и уничтожат одним залпом сразу несколько советских вертолетов.
В целом опасения Горбачёва подтвердятся в точности: вывод войск начнется только через три года и он, действительно, будет выглядеть как позорное бегство.
Переводчик с венгерского
С того момента, как зампред КГБ Владимир Крючков выполняет деликатное поручение Михаила Горбачева, между ними завязываются особенные отношения. Глава КГБ Виктор Чебриков — типичный брежневский кадр, земляк покойного генсека, Горбачев не считает его своим человеком и не может ему доверять. Другое дело Крючков — бывший комсомольский работник, который знает, как найти правильный подход к начальству.
У Владимира Крючкова очень необычная биография. Когда началась война, ему было 17 лет — однако на фронт он не пошел. Отец, начальник цеха оборонного предприятия в Сталинграде, устроил его на завод, и молодой человек получил бронь, перейдя затем на комсомольскую работу. В 1945 году он поступил в Саратовский юридический институт, а год спустя перевелся на заочное отделение и устроился на работу в прокуратуру — еще одно совпадение с биографией Горбачёва, правда, тот проработал в прокуратуре всего десять дней.
Крючков, в отличие от будущего генсека, задержался в прокуратуре на пять лет и был направлен на учебу в Высшую дипломатическую школу. Там педантичный молодой человек был единственным учеником на занятиях по венгерскому языку: остальных слушателей этот язык отпугнул своей сложностью. И в 1955 году Крючков поехал в советское посольство в Будапеште. Он понравился послу, и тот сделал его своим личным переводчиком. Посла звали Юрий Андропов.
В 1956 году Советский Союз решил воспрепятствовать попытке демократизации Венгрии и ввел в Будапешт свои танки. Посольский секретарь Крючков был в центре событий — более того, Андропов часто посылал его на улицу слушать разговоры в толпе и собирать сведения о настроениях, тайно встречаться с информаторами. Возможно, донесения Крючкова повлияли на то, что события развивались по наихудшему сценарию: более трех тысяч венгров были убиты, а лидеры восстания казнены. Послу Андропову подавление «фашистского мятежа» (так это называла советская пропаганда) открыло дорогу наверх — став заведующим отделом ЦК по связям с компартиями соцстран, он добился перевода Крючкова из МИДа к себе в отдел в качестве референта.
Когда поднявшегося до секретаря ЦК Андропова в 1967 году назначили председателем КГБ, Крючков, уже два года работавший с ним в качестве помощника, очень мучился: уходить ли вместе с ним на Лубянку или остаться в ЦК. «Володя до перехода в КГБ очень не любил эту организацию», — будет вспоминать один из его знакомых.
Впрочем, в итоге он принял правильное решение — остался помощником Андропова, но уже в погонах. Ему не было равных в канцелярской работе, в умении готовить документы и докладывать начальнику. Благодаря этому качеству он сделал невероятную карьеру в КГБ — из секретарей шагнул в руководители внешней разведки, а потом стал заместителем главы КГБ.
После смерти Андропова он переориентировался и стал с прежним упорством обрабатывать Горбачёва, в первую очередь исправно поставляя ему донесения о том, как весь мир рукоплещет любому начинанию советского генсека. Это раздражает даже его начальника Чебрикова: «Ты кого обманываешь, Владимир Александрович? Меня, себя или генерального? — спрашивает однажды председатель КГБ своего зама. — Ведь половина этих статей появилась только потому, что мы за это заплатили».
Тогда Крючков становится аккуратнее: он пытается подружиться с правой рукой генсека, Александром Яковлевым. Часто зовет того в сауну, позиционирует себя как главного сторонника перестройки в КГБ — и намекает, что перемены тормозит ретроград Чебриков.
Если посмотреть на фотографии Владимира Крючкова того периода — ему чуть больше 60 лет — глазами человека XXI века, невозможно отделаться от одного ощущения: он выглядит как двойник Владимира Путина, человек без лица, абсолютный советский агент Смит из «Матрицы».
Горбачёв — это новый Сталин
В 1985 году к сидящему в тюрьме активисту польской «Солидарности» Адаму Михнику приходят сотрудники госбезопасности с предложением. Он может выйти на свободу на год раньше срока, но за это он должен подписать письмо с обещанием не заниматься политической деятельностью и уехать из Польши — например, во Францию. Михник с негодованием отказывается и кричит, что придумавший эту сделку глава польских спецслужб генерал Кищак — свинья. Ну и, конечно, остается за решеткой. Позже, вспоминая свой тюремный опыт, он будет говорить, что просидел всего шесть лет — это почти ничего по сравнению с тем, сколько провели в застенках украинские диссиденты: Вячеслав Чорновил просидел 11 лет, а Левко Лукьяненко — 25 лет.
В тюрьме он пытается следить за тем, что происходит в мире. Ему присылают советскую прессу и самиздат, он один из немногих польских политиков, кто знает русский язык и с интересом следит за событиями в СССР. Например, он читает не публиковавшуюся в Советском Союзе книгу Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», рассказывающую о сталинских репрессиях. Ее приносят в обложке другого романа, разрешенного в СССР, — «Хождения по мукам» Алексея Толстого.
Михника освобождают по амнистии в сентябре 1986 года вместе с 225 другими активистами «Солидарности». Против Польши введены американские экономические санкции, президент Ярузельский понимает, что помощи от Горбачёва вряд ли стоит ждать, поэтому надо урегулировать отношения с Западом самостоятельно. А главное требование администрации Рейгана, как и в случае с СССР, — освобождение политзаключенных.
Независимый профсоюз после введения военного положения в 1981 году практически разгромлен. Многие активисты провели последние годы за решеткой. Кроме того, многие из них еще и переругались. Например, в 1984 году к Адаму Михнику пришел его давний товарищ по борьбе с просоветским режимом в Польше Анджей Гвязда — в тот момент они оба ненадолго находились на свободе. Гвязда уверял Михника, что лидер «Солидарности» Лех Валенса — агент спецслужб, а значит, и его нужно убить. «Валенса — символ протеста, а ты хочешь с ним воевать? — вздохнул Михник. — Я считаю своими врагами Брежнева, Андропова, Черненко, а ты — Валенсу».
Вскоре после освобождения Михник обнаруживает, что, судя по публикациям в советской прессе, ситуация в стране очень сильно меняется. Например, он читает о том, что на съезде писателей СССР его давний знакомый, поэт Евгений Евтушенко предложил опубликовать собрание сочинений Пастернака. «Если Женя так сказал, значит, он что-то почувствовал. Происходит что-то серьезное. Раз он осмелился говорить такое, значит, перестройка может оказаться не шуткой», — думает он. Но остальные лидеры «Солидарности» ему не верят — как и все русские диссиденты, уехавшие за границу, вроде Владимира Буковского или Иосифа Бродского. Они говорят, что нельзя принимать слова советской пропаганды за чистую монету, коммунисты пытаются всех обмануть и вообще Горбачёв — это новый Сталин. Но польские оппозиционеры, в отличие от Михника, не читают по-русски, их слова — это чистое предубеждение, основанное на десятилетиях, а то и веках противостояния с Москвой.