Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 167)
Ландсбергис до конца так и не простит Горбачёва: «Он сидел у телефонной трубки и мог сказать в любой момент: «Ребята, отбой, прекращаем акцию». Конечно, может быть, после этого силовики бы сняли его с руководящего поста, как не оправдавшего надежды, но он бы остался честным человеком».
Буря в пустыне
Советские генералы, планируя «навести порядок» в Литве, исходят из того, что весь мир не заметит, потому что все ждут начала операции в Ираке. 29 ноября 1990 года Совбез ООН проголосовал за ультиматум Саддаму Хусейну: он должен вывести свою армию из Кувейта до 15 января 1991-го. С августа прошлого года США планомерно перебрасывают свои войска в район Персидского залива.
Главный архитектор этой военной кампании — министр обороны США Дик Чейни. В своих воспоминаниях он напишет, что глава комитета начальников штабов Колин Пауэлл, к примеру, вовсе не восторге от перспективы военной операции, потому что у него, как и у многих американских военных, все еще сохранилась травма Вьетнама: «В этом был весь Колин — его чуткость к общественному мнению. Слушая его, я задумался о том, как Вьетнам сформировал взгляды высших американских генералов. Они видели, как потеря общественной поддержки подорвала военные усилия и нанесла ущерб репутации армии».
Для Чейни важно преодолеть этот комплекс, он хочет провести операцию во что бы то ни стало. Он даже пытается уговорить президента Буша не выносить вопрос о вводе войск в Ирак на рассмотрение конгресса, потому что непонятно, что делать, если конгресс выступит против, ведь войска уже готовы, назад дороги нет. Так же скептически он относится и к переговорам, которые ведет госсекретарь Джеймс Бейкер. Но в итоге все выходит так, как хочет Чейни: и переговоры проваливаются, и конгресс голосует как надо.
Горбачёв со своей стороны тоже пытается продемонстрировать, что его слово имеет еще какой-то вес в мире, и посылает в Багдад Евгения Примакова, давнего знакомого Саддама. Но все его усилия уже никого не волнуют. Чейни перебросил на Ближний Восток примерно полмиллиона солдат, а значит, никакая миссия Примакова не в силах ничего изменить.
Советские военные внимательно наблюдают за перемещением американских войск и руководствуются принципом «почему им можно, а нам нельзя». С их точки зрения, операции в Литве и Ираке по сути похожи. Саддам нарушил международное право, Ландсбергис нарушил законы СССР, а значит, против них можно применять силу.
15 января срок ультиматума, выдвинутого Совбезом ООН, истекает, и Джордж Буш записывает телеобращение, в котором объявляет о начале военной операции. Это, наверное, одно из самых необычных выступлений американского президента, объявляющего войну: Буш не может сдержать улыбку, кажется, что он вот-вот начнет хохотать.
На следующий день начинается «Буря в пустыне». Почти сразу Горбачёв пытается взять на себя роль примирителя и переговорщика: «Хусейн политически дискредитирован, военный потенциал подорван, опасность гегемонизма в регионе снята, и зачем дальше убивать других и подставлять своих парней?» — так пересказывает Черняев его предложение Бушу.
Крючков предупреждает Горбачёва, что американцы вот-вот нанесут ядерный удар по Ираку, и требует выступить с протестом, чтобы предотвратить катастрофу. Эксперты из МИДа и ЦК настойчиво предлагают помочь Саддаму «сохранить лицо», ведь он так долго был союзником СССР, негоже его предавать.
Огненная чаша Невзорова
15 января на ленинградском телевидении выходит 14-минутный документальный фильм самого популярного тележурналиста в стране Александра Невзорова о событиях в Вильнюсе. Он называется «Наши». И главные герои этого фильма — именно те десантники, которые штурмовали вильнюсскую телебашню: «Небритые, немытые, окровавленные… в них летят плевки и камни, трассирующие пули… стоят, не уходят» — так пафосно начинает журналист свой сюжет.
Невзоров представляет совершенно иную версию событий 13 января. Он рассказывает, что советские танки стреляли только холостыми, что десантники подъехали к башне уже после того, как началась стрельба, а жертвы — это либо результаты инсценировки, либо последствия действий неких провокаторов, которые толкали девушек под танки. А может, за жертв и вовсе выдали людей, умерших от сердечных приступов или погибших в ДТП в другом месте, предполагает он. Про военных, штурмовавших телебашню, Невзоров говорит, что «они спасли Литву… от неотмывного кровавого позора, от исступления, к которому… призывал эфир, провоцируя народ на бешенство и национальную истерику», то есть телевидение обязательно надо было отключить, иначе было бы намного хуже.
Что он имеет в виду под «хуже», он тоже в красках рассказывает. По его словам, «Саюдис» планировал начать войну с СССР и готовился вырезать все нелитовское население. Якобы уже был план массовых расстрелов русских семей. «Литва решила до конца пить огненную чашу гражданской войны и братоубийства», — несколько раз с надрывом в голосе под душераздирающую музыку произносит журналист.
Впрочем, история о штурме телебашни — это лишь первая часть сюжета. В целом Невзоров переворачивает ситуацию наизнанку: вторая часть фильма рассказывает о предстоящем штурме полицейской академии в Вильнюсе, где укрылись 42 бойца ОМОНа, которые остались верны советской присяге (то есть он признаёт, что все остальные уже служат независимой Литве).
Командир этого подразделения Болеслав Макутынович (тоже поляк, как и Млынник) сообщает, что с минуты на минуты начнется штурм: «Есть приказ Ландсбергиса нас не брать живыми».
Фильм содержит несколько невероятных для документального жанра диалогов.
— И вы собираетесь стоять до конца? До смерти? — с горящим взором спрашивает Невзоров.
— Ну что ж делать? — бесстрастно отвечает ему Макутынович. — Ну а что посоветует мне товарищ Невзоров?
— Стоять, — героически отвечает журналист.
Забегая вперед, нужно отметить, что никакого штурма полицейской академии никогда не будет, как и никаких массовых расстрелов.
Наконец, главные злодеи, выявленные в этом фильме, не считая, конечно, совершенно инфернального Ландсбергиса ⓘ, — это руководители СССР. Невзоров не произносит фамилии, но называет «трусами и подонками» тех, кто «отдает солдатам приказы, а потом бросает их под плевки и пули». Он заявляет, что 160 десантников из псковской дивизии «с первой самой минуты той дьявольской ночи… высочайшим указом уволены из службы в Вооруженных силах».
Фильм Невзорова производит такое впечатление на Анатолия Лукьянова, что Верховный Совет решает показать его по первой программе центрального телевидения. Причем два раза, 15 и 16 января.
Фильм «Наши» — это шок для всей советской телевизионной аудитории. Такая точка зрения на телевидении никогда раньше не была представлена. Была, с одной стороны, государственная пропаганда, скучная и неубедительная. В нее не верил ни один зритель и, скорее всего, не верили и сами дикторы, а верили лишь коммунисты-догматики вроде Лигачёва. С другой стороны, были новые перестроечные программы, символом которых была программа «Взгляд». Ведущие «Взгляда» — молодые интеллигенты-демократы, они за свободу, против советской империи и коммунизма. И вдруг оказывается, что возможен третий взгляд на события: страстный и ангажированный, использующий все возможные пропагандистские штампы и трюки. Он воспевает империю и призывает биться за нее. Такого призыва в советских СМИ еще не звучало.
Чуть больше двух недель прошло после того, как в эфир не вышел «Взгляд». И вот пожалуйста — на его месте очень яркая замена.
Невзорова можно было бы назвать Ниной Андреевой нового поколения — характерно, что они оба из Ленинграда. Они защищают одни и те же ценности, но совершенно в разной стилистике. И если Нину Андрееву три года назад немедленно одернули Горбачёв и Яковлев, то Невзоров не встречает никаких преград. Наоборот, его покровители во власти вовсе не обижены на то, что он назвал Горбачёва, Язова и Пуго «трусами и подонками». Совсем наоборот.
Очевидно, фильм Невзорова, показанный по первой программе, должен переломить общественные настроения в СССР и придать решимости тем руководителям, которые все еще не хотят проливать кровь.
Одновременно и сам Невзоров переходит в другую лигу: после «Наших» он получает прямой доступ к тем руководителям государства, которые разделяют его позицию. Он становится частым гостем в кремлевских и других кабинетах: «Я мог настойчиво говорить, что, как я считаю, необходимо сделать. Я мог это сказать Анатолию Ивановичу Лукьянову, или Дмитрию Тимофеевичу Язову, или Владимиру Александровичу Крючкову, или еще кому-нибудь».
Много лет спустя Невзоров будет довольно критично относиться к этому периоду своего творчества и объяснит это участием в информационной войне: «Позже я уже сообразил, что, наверное, нет позорнее формулировки, чем «я выполнял приказ». Это значит, ты собственные представления о добре и зле, собственную адекватность подменил некачественными представлениями какого-то дурака в фуражке. Теперь я понимаю, до какой степени слово «приказ» не только не оправдание, а совершенно омерзительно. Но тогда для меня это слово еще не так омерзительно звучало».