Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 124)

Бывший начальник Генштаба, советник Горбачёва маршал Ахромеев заявляет: «Ни одного подобного приказа в Генеральном штабе и Министерстве обороны не издавалось, ни одного указания от политического руководства нашей страны мы не получали такого изуверского, чтобы уничтожать своих собственных солдат, попавших в окружение. Все это чистая ложь».

«Товарищ академик! Вы своим одним поступком перечеркнули всю свою деятельность. Вы принесли оскорбление всей армии, всему народу, всем нашим павшим, которые отдали свою жизнь. И я высказываю всеобщее презрение вам. Стыдно должно быть!» — кричит учительница из Ташкентской области.

Впрочем, звучат и редкие голоса в поддержку Сахарова: «Мы так все свои святыни можем вообще-то стереть. <…> Не надо шуметь. Это было бы и с Высоцким, если бы он сегодня здесь появился. Это люди, это совесть нашей нации», — говорит депутат, избранный Союзом дизайнеров СССР.

После окончания заседания Елена Боннэр ждет мужа у входа в Кремль. «Может, поедем домой? Я что-нибудь сварганю, — предлагает она. — И вообще, можешь не ходить на вечернее заседание». Он возражает: «А что я такого сделал? Я украл что-нибудь?» И уверенно заявляет, что обязательно пойдет на съезд вечером. Тогда они идут вдвоем обедать в гостиницу «Россия». Остальные депутаты шарахаются от них, как от чумы. Позже он скажет: «Я чувствовал себя морально совершенно неуязвимым».

Депутат Бурбулис в это время находится в своем номере в гостинице «Москва» — встречается с группой избирателей из Свердловска. Но в номере, конечно, включен телевизор. Он видит обструкцию, которой подвергли Сахарова, извиняется перед земляками, выбегает из отеля и через Красную площадь несется в Кремль. Заседание уже закончилось, депутаты расходятся, и, когда Бурбулис достигает Спасских ворот, он видит идущих ему навстречу Сахарова и Боннэр. Бурбулис бросается к Сахарову со словами: «Андрей Дмитриевич, дорогой, пожалуйста, извините нас, извините их, во-первых, что такое произошло…» Сахаров очень добродушно отвечает: «Ну что вы, я на них не обижаюсь, они же не виноваты в том, что у них такие чувства. Они же не понимают».

Вечером в номере у Бурбулиса раздается телефонный звонок. Это незнакомая ему женщина из Свердловска, она представляется Людмилой Васильевной. Говорит, что не может уснуть, и просит записать стихотворение, которое она только что сочинила, и на следующий день отдать его Сахарову. Бурбулис смотрит на часы — в Москве 11, значит, в Свердловске уже час ночи: «Диктуйте».

Людмила Васильевна читает:

Солдат России, человек, сынок!

Отмой глаза от злой афганской пыли.

Ты ад прошел, тебя лишили ног.

Но главное — бесстыдно ослепили.

И вот с друзьями вы пришли на съезд,

Где, как злые дети, оплевали

Того, кто добровольно принял крест,

Чтоб вас на той войне не убивали.

Для Сахарова это только начало — с этого момента он начинает получать огромное количество писем: «Большей частью ругательные…» — с иронией констатирует он. 

Спасение в тюрьме

Левон Тер-Петросян вместе со своими сокамерниками — бывшим первым секретарем Ташкента, который арестован по «хлопковому делу», и коллекционером произведений искусства, обвиненным в контрабанде, — не отрываясь, как и все советские граждане, в тюрьме «Матросская Тишина» в Москве слушает по радио трансляцию из Кремля. Вдруг один из депутатов на съезде задает вопрос: «Когда вы отпустите членов комитета «Карабах»?» «Скоро, скоро. Скоро будут на свободе», — отвечает председательствующий Анатолий Лукьянов. Сокамерники начинают поздравлять Тер-Петросяна.

В поддержку комитета «Карабах» уже давно идет колоссальная международная кампания. Ее координируют Сахаров и Старовойтова, подпитывает армянская диаспора из разных стран. Группа нобелевских лауреатов пишет письмо в защиту комитета. 11 французских городов «усыновляют» каждого из 11 арестованных членов комитета и проводят регулярные акции в поддержку их освобождения. К примеру, Тер-Петросяна опекает Париж и лично его мэр Жак Ширак.

Действительно, на следующий день после слов Лукьянова на съезде всех членов комитета сажают в самолет и везут из Москвы в Ереван. Там их чествуют как героев — каждого освобожденного качают на руках.

За время заключения Тер-Петросян сильно похудел: до заключения он весил 78 килограммов, а после — 62. Его отправляют в больницу на обследование, где обнаруживают опухоль позвоночника, о которой он никогда раньше не знал. После этого его срочно отправляют на операцию в Париж — туда, где он уже хорошо известен как узник совести. Его встречает лично мэр Жак Ширак, администрация Франсуа Миттерана берет на себя расходы по лечению.

«Получается, Горбачёв меня спас, посадив, — иронизирует Тер-Петросян. — Если бы он меня не посадил, жить бы мне оставалось шесть месяцев».

4 ноября 1989 года съезд Армянского освободительного движения, выросшего из комитета «Карабах», объявит, что главная цель его деятельности — добиваться независимости.

Выключенный микрофон

Последний день съезда. До окончания заседаний остается совсем немного — и тут Горбачёв сообщает депутатам, что академик Сахаров настоятельно просит дать ему возможность выступить, причем просит 15 минут. Зал возмущается. Депутат Станкевич вспоминает, что рядом с ним сидит женщина-космонавт Терешкова и все время произносит про Сахарова какие-то гадости.

Горбачёв немного издевательски отмечает, что Сахаров уже выступал на съезде семь раз (на самом деле он делал заявления с трибуны 45 раз). Зал кричит «нет», требуя не предоставлять Сахарову права голоса. Но генсек придумывает компромисс: «Давайте мы попросим Андрея Дмитриевича уложиться в пять минут».

«Как получится, товарищи, — скрипучим голосом начинает Сахаров. — Это не всегда удается. Я концептуально не выступал. И я должен сказать, что мое положение все-таки несколько исключительное, я даю в этом себе отчет и чувствую на себе ответственность. Поэтому я буду говорить, как я собрался говорить».

С этих слов начинается, наверное, самая легендарная речь в истории Советского Союза — в ней академик предложит свой проект радикальной политической реформы.

Сахаров начинает с критики работы съезда и Горбачёва: «По действующей Конституции Председатель Верховного Совета СССР обладает абсолютной, практически ничем не ограниченной личной властью. Сосредоточение такой власти в руках одного человека крайне опасно, даже если этот человек — инициатор перестройки. При этом я отношусь к Михаилу Сергеевичу Горбачёву с величайшим уважением, но это не вопрос личный, это вопрос политический. Когда-нибудь это будет кто-то другой».

Дальше он констатирует, что в стране грядут экономическая катастрофа, трагическое обострение межнациональных отношений и всеобщий кризис доверия народа к руководству страны. Сахаров только заканчивает вводную часть речи, когда Горбачёв предупреждает: «Одна минута».

После этого академик сообщает, что написал проект «Декрета о власти», принять который он предлагал еще в первый день съезда. И начинает его зачитывать.

Он требует отменить шестую статью Конституции, в которой прописана ключевая роль коммунистической партии. Все высшие должностные лица страны, включая главу правительства, генпрокурора, главу КГБ и руководителя телевидения, должны избираться съездом. «Функции КГБ ограничиваются задачами защиты международной безопасности СССР».

Ради разрешения межнациональных проблем он предлагает предоставить всем «национально-территориальным образованиям вне зависимости от их размера и нынешнего статуса» равные права с сохранением теперешних границ.

«Все-таки заканчивайте, Андрей Дмитриевич. Два регламента уже использованы», — перебивает его Горбачёв. «Я заканчиваю. Опускаю аргументацию. Я пропускаю очень многое», — торопится Сахаров. Горбачёв явно в нерешительности. Он видит, с какой ненавистью смотрят на Сахарова большинство депутатов, и они явно не понимают, почему генсек терпит его на трибуне.

«Всё. Ваше время истекло. Прошу извинить меня. Всё», — смущенно говорит Горбачёв.

«Я настаиваю…» — отвечает Сахаров, но дальше его уже не слышно: Горбачёв отключил ему микрофон. «Всё, товарищ Сахаров. Товарищ Сахаров, вы уважаете съезд? Хорошо. Всё», — уговаривает Горбачёв. Сахаров еще несколько минут продолжает говорить в выключенный микрофон — его никто уже не слышит. «Заберите свою речь, пожалуйста! Прошу садиться», — Горбачёв становится всё смелее и дает слово депутату в зале.

«Почему мы должны сейчас слушать товарища Сахарова? Почему ему разрешают с трибуны этого съезда обращаться к народу Советского Союза? Не слишком ли много он берет на себя?» — вопрошает депутат. Ему аплодируют.

Позже Сахаров напишет, что именно в тот момент, когда Горбачёв отключил ему микрофон, «в один час я приобрел огромную поддержку миллионов людей, такую популярность, которую я никогда не имел в нашей стране». С ним согласен и Солженицын, который смотрит съезд по телевизору из Вермонта: «Сахаров в ходе съезда завоевал себе роль фактического главы оппозиции, не упускал многих важных вопросов, приходилось ему и перекрикивать шум зала, и подвергаться гневному гулу и обструкции. И популярность эта сохранилась во все последние месяцы его жизни… народ зримо увидел своего гонимого заступника».