Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 121)

Впрочем, армия не двигается, студенты и горожане полагают, что опасность миновала, и митинги на площади Тяньаньмэнь возобновляются. К этому моменту в Пекин съехались уже несколько десятков тысяч иногородних активистов — им попросту некуда больше идти, поэтому именно иногородние составляют теперь основную часть людей на площади.

24 мая войска разворачиваются и уходят из города. На площади эйфория, на основе «штаба голодовки» создается «штаб обороны площади Тяньаньмэнь». Лидером избрана Чай Лин. «Я буду защищать республику и площадь Тяньаньмэнь своей молодой жизнью. Головы, быть может, падут, кровь прольется, но площадь мы не оставим. Мы будем сражаться до последнего человека!»

Ван Дань зачитывает декларацию, пафосно озаглавленную «Последняя битва Света и Тьмы»: «Нам некуда отступать, и мы будем занимать площадь Тяньаньмэнь, пока не падет режим Ли Пэна». На площади строят палаточный лагерь, который в шутку называют Тяньаньмэньской Народной Республикой.

Съезд в прямом эфире

25 мая в Кремле открывается Первый съезд народных депутатов. По сути, это первая демократически избранная (пусть и отчасти) группа народных представителей в стране с того момента, как в 1918 году большевики разогнали российское Учредительное собрание.

Но еще важнее то, что Горбачёв разрешает транслировать все заседания съезда по телевизору и радио. Он, конечно, не может предположить, что там начнутся настоящие политические дебаты и вся страна будет больше недели прикована к телевизорам и радиоприемникам.

Еще накануне открытия на собрании депутатов-демократов встает Сахаров и объясняет, что тактика может быть только одна: любым способом прорываться на трибуну и говорить правду, обращаясь не к тем, кто в зале, а к тем, кто смотрит телевизор. «Если мы так продержимся хотя бы неделю, у нас будет другая страна» — так вспоминает его слова Сергей Станкевич.

«На какое-то время депутаты затмили и телезвезд, и футболистов, и теноров, и законодателей мод, — будет вспоминать Анатолий Собчак. — В святая святых кремлевской власти звучали слова, за которые вчера полагался лагерный срок или психбольница».

С первой секунды все идет не так, как обычно на привычных советских мероприятиях. На них члены политбюро выходили в президиум, весь зал вставал и аплодировал. Сейчас же, как отмечает Черняев, «никто даже не пошевелится, когда Горбачёв из той же угловой двери, из которой выходило, бывало, все ПБ во главе с генсеком, появляется в зале и идет к центру президиумного стола. Это уже перемена в психологии».

Первое заседание по закону ведет глава Центризбиркома, он должен формально огласить итоги выборов. Но он председательствует очень вяло, медлит, перебирает лежащие перед ним бумажки, и тут к микрофону подбегает депутат из Латвии и предлагает почтить вставанием память жертв тбилисских событий 9 апреля. Все встают. После минуты молчания он продолжает выступление и требует выяснить, «кто отдал приказ об избиении мирных демонстрантов в городе Тбилиси 9 апреля 1989 года и применении против них отравляющих веществ».

Как будет вспоминать Собчак, у этого демарша есть предыстория. Накануне, во время обсуждения повестки дня, политбюро отвергло идею объявлять минуту молчания в память о Тбилиси: «Если мы по каждому поводу и всех будем вспоминать, то не придется ли нам все начало съезда простоять?»

Поэтому случившееся начало очень символично. И дальше все идет не по тому плану, который придумал Горбачёв. Видя, что глава Центризбиркома не справляется с ведением заседания, генсек берет инициативу в свои руки и пытается следовать утвержденному сценарию. Это нарушение закона, на что ему немедленно указывают депутаты, но он с улыбкой говорит: «Кого-то не устраивает, что ли, моя недемократичность?»

Тбилисские события — и вообще вопрос о допустимости применения насилия — становятся главной темой съезда. Многие требуют расследования, грузинская делегация открыто протестует против того, что командующий «военной карательной акцией» генерал Игорь Родионов тоже депутат от Грузии и присутствует в зале.

Генерал выходит на трибуну и не только не оправдывается, но и, наоборот, страстно доказывает, что все сделал правильно, потому что на митинге, который он разогнал, «день и ночь раздавались гнусные призывы к физической расправе с коммунистами, разжигались антирусские и националистические настроения». И зал устраивает ему овацию.

Сам Горбачёв впервые публично высказывается о трагедии. Во-первых, он соглашается создать независимую парламентскую комиссию, которая проведет собственное расследование разгона митинга в Тбилиси. Это тоже прецедент: в СССР никогда раньше не было полноценного парламента, и тем более невозможно было представить себе парламентское расследование, не контролируемое государством.

А во-вторых, он снимает с себя ответственность: «О том, что произошло в Тбилиси, мы узнали в десять часов утра на следующий день. Накануне, в субботу, когда я вернулся в Москву после завершения визита, в аэропорту мне сообщили о ситуации в Тбилиси». По его словам, прямо в аэропорту он решил отправить главу МИД Эдуарда Шеварднадзе в Грузию. «Уже стоял самолет, чтобы лететь. Но позвонили из Тбилиси и сказали товарищу Шеварднадзе, что необходимости в его приезде нет, обстановка вроде бы нормализуется. <…> А в воскресенье я узнал, что произошло» — такова версия Горбачёва.

Вскоре, однако, станет известно, что Горбачёв вернулся из Лондона вовсе не в субботу, 8 апреля, а в пятницу, 7 апреля. То есть он то ли специально, то ли случайно обманул съезд. Вопрос о том, знал ли он о предстоящем силовом разгоне, встает еще острее.

Токарь Оболенский

В первый же день съезда депутаты должны выбрать нового председателя Верховного Совета, то есть де-юре главу государства, взамен ушедшего на пенсию Громыко. В принципе, победитель известен заранее — им должен стать Горбачёв. Однако весь вопрос в том, будут ли выборы альтернативными, ведь в Советском Союзе было принято выбирать одного из одного. Рискнет ли теперь кто-то нарушить обычай?

На съезде с самого начала возникает альтернативный лидер: на трибуну поднимается Сахаров и предлагает полностью пересмотреть повестку. Он предлагает поменять всю политическую систему в стране, объявить съезд единственным законным органом управления и принять специальный декрет о власти. По его словам, в стране происходит революция, и это надо зафиксировать. Всем ясно, что таким образом он хочет лишить власти коммунистическую партию, которая де-факто управляет государством уже 72 года. Это первое появление академика на советском телевидении. Его имя знает вся страна, но до этой секунды никто его не видел.

Позже Сахаров сам будет удивляться тому, что Горбачёв дал ему слово по первому требованию: «Он ведь выпустил меня на трибуну одним из первых. Даже, кажется, совсем первым, как бы «коверным», выражаясь на языке цирковой жизни. И сразу возникла конфронтация с залом».

В своем первом выступлении Сахаров протестует против автоматического утверждения Горбачёва: «Всегда существует порядок: сначала обсуждение, представление кандидатами их платформ, а затем уже выборы. Мы опозорим себя перед всем нашим народом, если поступим иначе». При этом он говорит, что «не видит другого человека, который мог бы руководить нашей страной», кроме Горбачёва, но его «поддержка носит условный характер» и любые выборы должны быть альтернативными.

Но кто? Кто рискнет бросить вызов Горбачёву, если даже сам Сахаров его поддержал? Официально кандидатуру генсека выдвигает киргизский писатель Чингиз Айтматов, и после этого десятки депутатов бросаются прославлять и восхвалять лидера партии как в брежневские годы.

И тут на трибуне появляется токарь с Кольского полуострова Александр Оболенский и заявляет, что готов баллотироваться на пост главы Верховного Совета. Зал в недоумении.

«Два слова о том, почему я оказался на этой трибуне. Ведь я не дурак, простите, и прекрасно понимаю, что шансов в борьбе с Михаилом Сергеевичем у меня никаких. Я хочу, чтобы в нашей истории возник прецедент проведения выборов.

Пусть это и не совсем альтернативная основа, но это выборы! Этого требуют те избиратели, которые меня избрали. Я им обещал, и я выполняю свое обещание».

Почти всем токарь Оболенский кажется каким-то шутом, его поддерживают только несколько человек, в том числе юрист Собчак. Он говорит, что со времен Сталина все должности в стране всегда занимали члены компартии, эту традицию надо сломать и записать в новой конституции право каждого, в том числе и беспартийного, получать любые посты. Он требует включить фамилию Оболенского в бюллетень для голосования. Но Собчак с Оболенским в явном меньшинстве: депутаты голосуют против.

Потом Геннадий Бурбулис, как и было запланировано, выдвигает кандидатуру Ельцина. Но Ельцин выходит на трибуну — и берет самоотвод. Горбачёв побеждает безальтернативно.

Тем не менее идею Сахарова о том, что надо сначала обсуждать, а потом голосовать, иначе — позор, неожиданно поддерживает делегация из Литвы. Лидер «Саюдиса» Витаутас Ландсбергис говорит, что депутаты «не вправе выбирать людей практически неизвестных, голосовать «в темноте»». Поэтому члены «Саюдиса» вообще отказываются выбирать Верховный Совет. Переубедить их не получается — и Литва де-факто обособляется от всех остальных советских республик и не участвует в выборах парламента страны.