Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 122)

Вскоре после возвращения из Европы Протопопов оказывается на приеме в Царском Селе. Александре обходительный депутат тоже очень нравится. Она считает, что ей представился уникальный шанс: и Дума будет довольна, и Распутин. Императрица начинает убеждать мужа сделать Протопопова главой МВД: «Он, по крайней мере, 4 года, как знает и любит нашего Друга, а это многое говорит в пользу человека».

16 сентября зампред Госдумы назначен и. о. министра внутренних дел. Для всех его коллег по Думе это полнейший сюрприз. Он никого не предупредил о предстоящем назначении. Тем не менее этому рады. Многие члены прогрессивного блока считают, что их мечта о правительстве, ответственном перед Думой, начинает сбываться. «Капитулируя перед обществом, власть сделала колоссальный, неожиданный скачок, — заявляет друг Рябушинского, московский предприниматель Коновалов. — Для власти эта капитуляция почти равносильна акту 17 октября». Он проводит совещание депутатов-членов «блока», все соглашаются, что это «колоссальная победа общественности, о которой несколько месяцев тому назад трудно было мечтать». Впрочем, восторги быстро утихают.

Очень возмущает общество одно из первых распоряжений Протопопова: он приказывает сменить бывшему военному министру Сухомлинову тюрьму на домашний арест. Протопопова об этом просят императрица и Распутин, которые жалеют старика, сидящего в Петропавловской крепости.

Депутат Керенский возвращается из Средней Азии, а на обратном пути останавливается в Саратове, в своем избирательном округе, где проводит несколько встреч. Там он узнает о назначении Протопопова — и поначалу радуется: Протопопов его земляк, он тоже из Симбирска, у них хорошие отношения. Уже в Петрограде Керенский обнаруживает телеграмму, в которой сообщалось об аресте тех людей, с кем он встречался в Саратове. Он тут же идет к Протопопову.

Министр сразу обещает все уладить и всех отпустить. Они начинают беседовать. Керенский замечает на столе у Протопопова репродукцию картины Гвидо Рени «Иисус Христос в терновом венце» — перехватив его взгляд, глава МВД объясняет, что всегда советуется с этой картиной: «Когда нужно принять какое-то решение, Он указывает правильный путь». Протопопов переходит к изложению своего плана спасения России, а Керенский не может понять, что случилось, — он знал Протопопова как нормального человека: «Кто он — помешанный или шарлатан, ловко приспособившийся к затхлой атмосфере апартаментов царицы и "маленького домика" Анны Вырубовой?» — удивляется Керенский.

Слухи о том, что Протопопов сумасшедший, очень быстро распространяются в столице.

«Он на министерском кресле — этот символ и знак: все поздно, все невменяемы, — пишет в дневнике Зинаида Гиппиус. — Россия — очень большой сумасшедший дом. Если сразу войти в залу желтого дома, на какой-нибудь вечер безумцев, — вы, не зная, не поймете этого. Как будто и ничего. А они все безумцы. Есть трагически-помешанные, несчастные. Есть и тихие идиоты, со счастливым смехом на отвисших устах собирающие щепочки и, не торопясь, хохоча, поджигающие их серниками [спичками]. Протопопов из этих "тихих". Поджигательству его никто не мешает, ведь его власть. И дарована ему "свыше"».

Американский психопат

Осенью 1916 года Дягилев делит свою труппу на две части: одна остается в Испании, вместе с ним и Мясиным, а вторая, как и договаривались, едет в США — гастролировать под руководством Нижинского. Прежде Дягилев часто издевался над своей бывшей примой Анной Павловой, которая во время турне выступала и в цирках, и на ипподромах, говоря, что она девальвирует высокое искусство, танцуя на разогреве у «дрессированных собачек». Теперь то же самое предстоит делать Нижинскому — и Дягилев не протестует, наоборот, готов получать за это деньги.

Программа американских гастролей очень насыщенная — труппа должна выступить в 53 городах. В Нью-Йорке Нижинский ставит свой новый балет «Тиль Уленшпигель», но он проваливается. И дальше американское турне превращается в катастрофу.

Труппа измотана постоянными переездами. К концу декабря заканчиваются деньги. Добравшись до Лос-Анджелеса и Сан-Франциско, танцоры едва ли не голодают. Нижинский шлет телеграмму за телеграммой Дягилеву, просит его о помощи, умоляет, чтобы тот приехал. Но Дягилев все так же боится пароходов, поэтому сам не едет — отправляет Василия.

Василий ничем не может помочь. У Нижинского нервный срыв, он не может выступать. Никто этого пока не понимает, но танцор быстро сходит с ума — наступающий 1917-й будет последним годом его балетной карьеры. После этого он попадет в психиатрическую клинику, в которой проведет всю оставшуюся жизнь.

Выступления срываются, Метрополитен-опера несет огромные убытки, а с ней и вся корпорация Дягилева. Он пытается экономить на всем — даже на своем друге Стравинском, с которым они теперь ссорятся из-за каждой копейки, постоянно перебрасываясь телеграммами, полными взаимных упреков.

Но Дягилев по-прежнему планирует съездить в Россию и выступить там. Сразу, как только закончится война, — а он думает, что она закончится уже очень скоро.

Идите спать

Павел Милюков в конце лета снова уезжает в Европу. Их со Струве приглашают в Кембридж, где им должны присудить степень почетных профессоров, — а в столице все равно делать нечего, Дума открывается только в ноябре. Все время поездки Милюкову то и дело приходится отвечать на вопросы, не заключит ли Россия сепаратный мир и каково влияние Распутина. Он так увлекается рассуждениями на эту тему, что даже решает провести собственное журналистское расследование. Милюков, конечно, не профессионал — его расследование ограничивается чтением газет и несколькими разговорами. Но о проделанной работе он будет рассказывать так, будто бы совершил великое географическое открытие.

Все время путешествия Милюков собирает слухи. В Лондоне он встречается с престарелым послом графом Бенкендорфом (тот говорит, что британским дипломатам не нравится Штюрмер), в Лозанне общается с русскими дипломатами и эмигрантами (там ему преподносят массу сплетен о неких русских германофильских салонах — даже Милюкову они кажутся неправдоподобными). Потом Милюков собирает слухи в Париже, в Осло и в Стокгольме, а в сентябре возвращается в Петроград.

Возвращается он как раз к первой встрече депутатов Думы с бывшим коллегой Протопоповым. 19 октября председатель Думы Родзянко приглашает к себе в гости и руководителей фракций, и новоявленного министра. Глава МВД сразу поражает старых товарищей тем, что приходит в жандармском мундире. Ни один из предыдущих министров — со времен Плеве — не носил полицейской униформы. С самого начала Протопопов просит, чтобы их беседа была конфиденциальной, — Милюков отвечает, что время секретов прошло и он обязательно доложит о разговоре своей фракции.

«Что произошло, что Вы не хотите беседовать по-товарищески?» — удивляется Протопопов. Милюков начинает на него кричать: мол, Протопопов служит вместе со Штюрмером, которого вся страна считает предателем, преследует печать и вообще был назначен при участии Распутина. «Я личный кандидат государя, которого я теперь узнал ближе и полюбил, — отвечает Протопопов, — но я не могу говорить об интимной стороне этого дела». Министр также говорит, что вовсе не переметнулся в лагерь власти, потому что всегда был монархистом и никогда не считал себя членом «прогрессивного блока», и что никогда не допустит правительства, ответственного перед Думой. «Я начал свою карьеру скромным студентом и давал уроки по 50 копеек за урок, — восклицает он. — Я не имею ничего, кроме личной поддержки Государя, но с этой поддержкой я пойду до конца, как бы вы ко мне ни относились!» Заканчивается разговор тем, что депутаты выпроваживают министра, бьющего себя кулаком в грудь и произносящего пафосные речи, словами: «Идите спать».

Уже на следующий день весь Петроград читает стенограмму встречи. Милюков утверждает, что это он восстановил разговор по памяти, — Протопопов же уверен, что Родзянко посадил за стеной стенографиста. Ни одна газета не рискует опубликовать текст, но работает самиздат. Стенограмму передают из рук в руки, сравнивая с лучшими образцами юмористической прозы.

Глупость или измена

Впрочем, Милюков, которого Протопопов считает одним из лучших писателей, может выступать не только в комическом амплуа. Ко дню открытия Думы он готовит разоблачительную речь — используя все материалы, которые он собрал в ходе своего последнего путешествия. Дума открывается 1 ноября — и на первом заседании Павел Милюков произносит, наверное, самую известную речь в истории российского парламента.

Он вроде не говорит ничего экстраординарного — все это давно уже обсуждается в столичных гостиных. Он констатирует, что в России очень сильны слухи о предательстве и измене, о темных силах, борющихся в пользу Германии, — более того, говорит Милюков, если бы немцы хотели организовать в России брожение и беспорядки, то они не могли бы придумать ничего лучше, чем то, что делает российское правительство. Потом он приводит примеры — в основном общеизвестные: случаи коррупции, мошенничества или просто ошибки властей. Вспомнив фразу военного министра Дмитрия Шуваева «Я, быть может, дурак, но я не изменник», Милюков задает публике риторический вопрос: все перечисленное им — глупость или измена?