Михаил Звягинцев – Договор с демоном Бездны (страница 2)

Лира была воплощением всего того, что Ариадна пыталась спасти: тепла, доброты, простой, незамутненной веры. В ее больших карих глазах отражался весь ужас этого мира.

– У нас нет выбора, Лира, – Ариадна положила тяжелый фолиант на стол. Книга легла с глухим, окончательным стуком.

– Выбор есть всегда! – Лира подбежала к ней, схватив за руки. Ее ладони были теплыми, живыми. – Мы можем молиться. Мы можем верить в наших солдат. Мы можем умереть с честью! Но не это! Я читала о таких книгах. Они не дают, они только забирают. Они выжигают все изнутри, оставляя лишь оболочку.

– А что останется от нас, если я ничего не сделаю? – голос Ариадны был ровным, почти бесцветным. – Выжженное поле, которое когда-то было Эларой? Рабы на рудниках Нордхейма? Честь – это роскошь, которую могут позволить себе победители. Мы не из их числа.

– Твоя мать… она бы не хотела этого, – прошептала Лира, ее последняя отчаянная попытка.

Упоминание матери было ударом под дых. Ариадна на мгновение закрыла глаза. Она вспомнила ее руки, пахнущие лавандой и медом, ее тихий голос, читающий сказки о храбрых рыцарях и мудрых королевах. В тех сказках добро всегда побеждало. Но она выросла, и сказки закончились.

Она открыла глаза. Взгляд ее был сух. – Моя мать хотела, чтобы я защитила наш дом. И я сделаю это. Любой ценой.

Она подошла к ларцу, где хранила свои немногочисленные драгоценности. Но достала не их. На бархатной подушечке лежал маленький, искусно вырезанный из дерева соловей – первая игрушка, которую ей подарил отец. Она помнила тот день, помнила безудержную, всепоглощающую радость, которая, казалось, заставит ее маленькое сердце разорваться. Этот соловей был символом ее любви к отцу, к семье, к Эларе. Символом того, что она собиралась предложить в качестве платы.

– Ты не понимаешь, что ты делаешь, – выдохнула Лира, видя соловья в ее руке.

– Наоборот, Лира, – Ариадна накинула на плечи темный дорожный плащ с глубоким капюшоном. – Впервые за много месяцев я точно знаю, что я делаю.

Она обняла подругу. Тело Лиры дрожало от беззвучных рыданий. Ариадна чувствовала ее тепло, ее страх, ее любовь. Она вдыхала этот запах живого, чувствующего человека, как в последний раз.

– Я вернусь до рассвета, – сказала она, и в ее голосе не было ни обещания, ни надежды. Лишь констатация факта.

Она выскользнула из дворца через тот же потайной ход. Ночной Эларис был городом-призраком. Комендантский час загнал всех по домам. Лишь патрули гвардейцев изредка проходили по пустынным улицам, их шаги гулко отдавались от каменных стен. В воздухе висел запах гари и страха. Над городом стояло багровое зарево – это горели предместья, которые Железный Легион сжигал одно за другим. А дальше, на холмах, раскинулся вражеский лагерь – мириады огней, похожие на злобные, немигающие глаза хищника, наблюдающего за своей загнанной жертвой.

Путь к Драконьим Зубьям был опасен. Тропа вилась по самому краю обрыва, и холодный ветер, дувший с гор, пытался сбить с ног, швырнуть в темную пропасть. Ариадна шла, не глядя вниз, сосредоточившись на цели. Каждый шаг был выверен, каждое движение обдумано. Страх, который должен был сковывать ее, превратился в холодную энергию, обострявшую чувства. Она слышала, как осыпаются мелкие камни под ее ногами, как стонет ветер в расщелинах, как где-то далеко внизу бьются о скалы невидимые волны озера.

Святилище оказалось не более чем руинами. Несколько почерневших от времени мегалитов, сложенных в незавершенный круг, и в центре – плоский алтарный камень, поросший мхом. Это место было древнее самой Элары, оно помнило богов, имена которых давно стерлись из памяти людей. Здесь чувствовалась сила – дикая, первобытная, равнодушная к человеческим страданиям. Ветер здесь затихал, сменяясь гнетущей, звенящей тишиной.

Ариадна шагнула в круг. Воздух внутри был ощутимо холоднее. Она сняла капюшон, позволяя ветру трепать ее золотые волосы. Она стояла на границе миров, наследная принцесса умирающего королевства, девушка, пришедшая торговаться с тьмой.

Она положила деревянного соловья на алтарный камень. Маленькая, беззащитная фигурка на фоне вековых камней и беззвездного неба. Она сжала кулаки, чувствуя, как дрожат ее пальцы. Она вспомнила все: тепло отцовской руки, смех матери, солнечный свет в садах Элариса, преданные глаза Лиры, лица солдат, идущих на смерть за нее. Она собрала всю свою любовь, всю свою отчаянную, яростную привязанность к этому миру в один тугой узел в груди.

И тогда, в абсолютной тишине, нарушаемой лишь биением ее собственного сердца, она произнесла имя, почерпнутое из безмолвной книги. Голос ее не дрогнул. Он прозвучал отчетливо и властно.

– Ксар'горот.

Тень, отбрасываемая алтарным камнем, не шелохнулась. Но она стала глубже. Чернота ее перестала быть просто отсутствием света. Она обрела плотность, субстанцию. Она начала расти, втягивая в себя тусклый свет далеких костров, поглощая звуки, превращаясь в сгусток абсолютного небытия, в центре которого медленно проступали очертания чего-то, что лишь отдаленно напоминало человеческую фигуру.

И холодный, бесстрастный голос, похожий на шелест сухого льда, прозвучал не в ушах, а прямо в ее сознании.

«Я слушаю».

Цена первого шага

Фигура из сгустившейся тьмы не имела лица, но Ариадна чувствовала на себе ее взгляд – невидимое, всепроникающее давление, словно ее взвешивали на весах, где гирями были не камни, а целые вселенные. Голос демона, лишенный тембра и интонаций, был эхом самой пустоты, и от него по вискам расползался холод.

– Я слушаю, – повторил он, и слово это не прозвучало, а отпечаталось в ее сознании, вытеснив на мгновение даже далекий грохот войны.

Ариадна сделала вдох, но воздух в круге мегалитов был разреженным и мертвым, не приносящим облегчения. Она заставила себя выпрямиться, поднять подбородок. Торговаться со вселенной можно было лишь стоя в полный рост.

– Мое королевство умирает, – сказала она, и ее собственный голос показался ей тонким, чужим. – Мне нужна сила, чтобы спасти его. Знания, чтобы сокрушить врагов.

Тень шевельнулась, ее контуры пошли рябью, как поверхность черной воды, в которую бросили камень.

– Банально, – констатировал голос в ее голове. – Все смертные просят одного и того же. Власть, победа, жизнь. Вы предлагаете мне свою душу в обмен? Спешу разочаровать. Души – это вульгарная пища. Шумные, хаотичные, переполненные бессмысленными терзаниями. Я не мясник. Я – коллекционер.

– Тогда что ты хочешь? – Ариадна сжала в ладони деревянного соловья. Фигурка казалась единственным теплым предметом в этом ледяном мире. Она протянула руку, раскрывая ладонь. – Я предлагаю это. Мою любовь к моему народу, к моему отцу. Это самое сильное, что у меня есть.

Тень изогнулась, словно наклоняясь, чтобы рассмотреть крошечную фигурку. На мгновение Ариадне показалось, что она видит в клубящейся тьме мимолетный отблеск интереса, похожего на любопытство энтомолога, разглядывающего редкое насекомое.

– Любовь, – произнес Ксар'горот, и само слово в его исполнении стало чем-то препарированным, лишенным сути. – Сильная биохимическая реакция, основанная на инстинкте сохранения вида и социальной привязанности. Примитивно, но обладает… интересной текстурой. Однако ты ошибаешься. Я не забираю то, что есть. Это грубая работа. Меня интересует то, чего не станет. Потенциал к отсутствию. Пустота, что остается после. Она совершенна. Она – мой холст.

Ариадна не до конца понимала его слова, но чувствовала их ледяную, безупречную логику. Она ощущала себя дикаркой, пытающейся продать горсть ракушек ювелиру, который ценит лишь огранку алмаза.

– Объясни, – потребовала она.

– Твой разум – это прекрасный, но несовершенный инструмент, – продолжил голос. – Его работа заглушается постоянным шумом. Страх, гнев, радость, скорбь, сострадание… любовь. Беспорядочные всплески, мешающие чистоте мысли. Я предлагаю тебе настройку. Оптимизацию. Я буду забирать этот шум, одну эмоцию за другой. Взамен ты получишь доступ к знанию Бездны. К чистой, дистиллированной информации, не замутненной восприятием. Ты станешь видеть не мир, но его механику. Каждая отданная эмоция – новый уровень доступа.

Принцесса замерла, осознавая весь масштаб предложения. Это было страшнее вечных мук. Вечные муки – это страдание. А он предлагал… ничто. Стерильную, холодную вечность внутри ее собственной головы.

– Я стану… пустой, – прошептала она.

– Ты станешь совершенной, – поправил Ксар'горот. – Идеальным монархом. Гением стратегии. Спасительницей. Разве не этого ты хочешь? Твой народ будет жить. Какая им разница, что ты будешь чувствовать, глядя на их сытые, счастливые лица?

Его слова были ядом, который действовал медленно, но неотвратимо. Он не лгал. Он лишь подсвечивал правду под таким углом, что она становилась чудовищной. Она вспомнила отчаяние в глазах отца, серые лица генералов, багровое зарево над предместьями. Что значила ее способность чувствовать по сравнению с тысячами жизней? Это была не жертва. Это был обмен. Неравноценный, но единственно возможный.

– Какая эмоция будет первой? – спросила она, и этот вопрос был ее согласием.

– Та, что мешает тебе больше всего прямо сейчас. Та, что заставляет твое сердце биться чаще, а ладони – потеть. Та, что кричит тебе бежать отсюда без оглядки, – голос демона был бесстрастен. – Страх. Это грубый, примитивный механизм, полезный для животных, но мешающий полководцам. Отдай мне его. И ты получишь свой первый дар.