Михаил Зуев-Ордынец – Свинцовый залп (страница 8)
— Мы тута лежать будем, а мы не привередливы.
Лишь густобровый красавец Васюта, деревенский паренек из-под Шенкурска, помертвев лицом, зашептал задыхаясь:
— Братцы, да что же вы?.. Нам жизни, покуль работаем… Еще хоть минуточку, братцы…
Но воткнул уже свой лом в кучу выброшенной рыжей земли и Петр, колпинский токарь. Он облегченно вздохнул, как всласть поработавший человек, и повел вокруг глазами, прощаясь и с угрюмым морем, и с кочковатой, сейчас завьюженной тундрой, и с синими отрогами Пай-Хоя на горизонте. Два года подряд видел он все это каждый день, и вот видит в последний раз. Затем опустились его глаза на желтую, вырытую ими яму, и он сказал печально:
— Отработались. Точка!
Поручик бросил папиросу и вышел за костер.
— Скоты, рвань! — сказал он лениво. Длинное, унылое поручиково лицо было по-обычному равнодушно и сонно. — Все порядочные люди живот свой кладут на алтарь отечества, а вы дезертировать вздумали? Думали, уйдете? От нас не уйдете!
…Да, уйти не удалось. На шестой день они, пятеро, шатались и падали от бессонницы и голода: запасенные для побега галеты были съедены еще на четвертый день. Вымотались окончательно и собаки, тащившие единственную на рации угнанную ими нарту. Их лапы были ободраны до костей. А фронт Печорский, который надо было перейти, чтобы попасть к своим, где он? И спросить не у кого. Большеземельская тундра пуста. Робкие самоеды откочевали на Усу, на Ямал. На исходе шестых суток убили собаку. Опьянев от сытости, крепко заснули в холодном брошенном самоедами чуме. Проснулись пленными. Оказалось, пройти бы еще пяток верст, да встретили бы они красные заставы. Их захватили разведчики-сербы из отряда князя Вяземского. Судили военно-полевым судом и приговорили к расстрелу. Но выехавший на фронт поручик Синайский после оглашения приговора в присутствии осужденных обратился к суду с просьбой: «Разрешите расстрелять дезертиров на месте, а могила их будет хорошим наглядным примером для новой смены солдат-радиотелеграфистов». И суд согласился.
Швайдецкий тоже вышел за костер и встал рядом с поручиком. Он почесал подбородок и сказал удивленно:
— Какой резон есть бежать? Два фунта хлеба в день дают, солонину дают, махорку дают. От быдло вонючее!
А пятеро прощались, целовали друг друга крепко, по-мужски. Судьба свела их, таких разных, в учебной команде военных телеграфистов-искровиков, судьба послала их опять вместе и сюда, на Юшар. Здесь началась и окрепла их дружба. И умирать вот приходится вместе. И опять они целовали друг друга в колючие щеки и холодные губы.
— Довольно лизаться, — уныло сказал комендант и оживился. — Может быть, помолиться желаете? Не возражаю. Можно даже иконы принести.
Поручик был из семинаристов. В дни керенщины загорелся желанием спасать православную Русь от безбожников-большевиков и поступил в школу прапорщиков. А в душе остался попом. Его комната была от потолка до пола увешана иконами.
Никита с отвращением плюнул на грязный сугроб и глухим от напряжения голосом крикнул:
— За коим хреном нам твои иконы? Кончай скорей, дракон!
Поручик сокрушенно вздохнул и, отходя за костер, сказал церковным своим голосом:
— Давай, фельдфебель!
Внуков взялся за ручки затыльника. Прошка, все еще жевавший шоколад, расправил ленту. Черный короткий палец пулемета опустился и показал на пятерых, стоявших у края могилы. Васюк увидел, как задрожали вдруг, будто в ознобе, руки фельдфебеля, а лента, тоже вздрагивая, туго пошла в замок. Однако выстрелов он не услышал: сразу оглохший, упал, но тотчас вскочил и оглянулся. Пулемет молчал. Четверо твердо стояли над могилой. Петр, перехватив обреченный взгляд паренька, жалеюще улыбнулся ему непослушными губами.
«Промахнулся городовой», — затомился Васюк смертным ужасом, всем телом ожидая второй пулеметной очереди. Но пулемет по-прежнему молчал, а услышал он голос коменданта:
— Одеваться и марш в помещение! С песней!
На обмороженной щеке Никиты задергалось темное пятно.
— С песней? — прохрипел он и пошел на костер. — Издеваетесь, драконы?
Поручик положил руку на кобуру и спросил тихо:
— Взбесился, чертушко морское? На тот свет торопишься? Могу, могу!.. Фельдфебель, веди команду! Обязательно строем и с песней!..
Первыми торопливо зашагали добровольцы.
…На станцию притопали с «соловьем-пташечкой», но когда вошли в «кубрик», сразу почувствовали тяжелую усталость в теле, а в душе тоскливую пустоту и затаившийся страх. Медленно разделись и, побросав полушубки на нары, надолго замолчали. Весел и радостен был один лишь Васюк. Каждой жилкой ощущая ликование возвращенной жизни, он сладко потянулся и сказал, улыбаясь счастливо:
— От смерти, чу, не посторонишься, а тут, гляди-ко, смертушка сама посторонилась.
Матвей ответил со злостью:
— Неужели не сообразил, деревня? Им без радистов да без электриков не обойтись — замолчит станция. Поэтому и помиловали тебя. А пришлют весной смену, чего нам с тобой ждать, как думаешь?
Васюк перестал улыбаться и обвел всех испуганными глазами. Но все молчали, слушали, как поет, подвывает и подсвистывает печная труба.
Петр сидел на скользком, обитом белой жестью верстаке и в тысячный, может быть, раз перечитывал выцарапанный на жести кем-то из прежних зимовщиков отчаянный и тоскливый, как собачий вой, стишок:
Васюк вдруг всхлипнул и по-ребячьи, кулаком, вытер слезы.
— Помрем мы здесь. А почо помирать, почо в ямину-то ложиться? За какие грехи?
Он повалился на нары лицом в холодные вонючие полушубки и заплакал навзрыд.
Петр медленно слез с верстака и деловито сказал:
— Давайте думать, техники-механики, как дальше жить будем.
Серые плотные облака спустились до крыш. Прибой шел на берег темной, плотной и маслянистой, как мазут, волной. С моря в пролив между берегом и островком Сокольим напирал матерый карский лед. Он «дышал». Длинные отлогие валы, вестники приближающегося шторма, медленно поднимали и опускали плывущие льдины. Недаром «дышащим» зовут поморы свое холодное море. Это дыхание придавленной льдами бури, эти бесшумно плывущие белые призраки рождали смутную тревогу.
Петр стоял у радиомачты — металлической иглы в тридцать метров высотой, делая вид, что проверяет мачтовые оттяжки. Но, прижимая ладонью тугие тросы, он зорко оглядывал строения станции.
Их было четыре: «кают-компания» — жилой дом с пристройкой, здание радиостанции, баня и сарай. В «кают-компании» роскошествовали Синайский и Швайдецкий. Поручик днем «втирал внутрь спирт», как называл он свои запои, вечером пел под аккомпанемент пианино положенные по церковному требнику акафисты, тропари и кондаки, а ночью мрачно, исступленно молился. «День во грехах, ночь во слезах», — покаянно бил себя в грудь поручик и клятвенно уверял, что после изгнания большевиков из России он уйдет в Соловецкий монастырь и примет схиму. Швайдецкий помногу ел, спал тяжелым, как паралич, сном и в очередь с комендантом гремел на пианино вальсы, мазурки и танго.
Прошка и Внуков располагались во второй комнате жилого дома; добровольцы безнадежно скучали в пристройке.
А солдаты-радисты жили теперь в трех разных местах: двое в наскоро отепленном сарае, двое в бане, а Васюк оставлен был в «кубрике», в общей спальне радистов при рации. Так распорядился Синайский, чтобы не сговорились снова бежать. Вахты они несли по двое, причем двойки эти то и дело комендантом перетасовывались. Встречаться вне вахты им строго воспрещалось, а с наступлением темноты их запирали. Окна «кают-компании» Синайский распорядился заплести колючей проволокой и, словно готовясь к осаде, на чердаке жилого дома поставил пулемет. На случай же, если придется пустить его в дело, на дворе жгли огромный костер из плавника. Дымно-багровые его отсветы на незрячих от морозных узоров окнах были похожи на зловещие зарева близких пожаров и нагоняли на ребят тоску…
Сейчас у радиомачты Петр поджидал Никиту. Вчера, сдавая вахту, он успел назначить ему здесь свидание будто бы для осмотра оттяжек. Но удастся ли морячку вырваться, пока еще светло? Дни стали короткими, и не дни даже, а часа на два, на три сумерки, за которыми приходит двадцатичасовая ночь.
И на все двадцать часов их — на замок!
В дверях бани зажелтел полушубок Никиты. Моряк оглянулся и, заметив Петра, зашагал торопливо к мачте.
— Васюк как? Не киснет? — спросил Петр подошедшего моряка.
Петр знал, что всю эту неделю Никита нес вахту в паре с Васюком.
— Не поймешь его, — ответил неохотно моряк. — Характера у парня нет, с трещинкой он. Совсем ослаб мужик.
— То-то и оно, что мужик. Значит, с нас и взыск и спрос за него. Понимать надо.
— Погоди, Петя, с твоим мужиком, — торопясь перебил Никита. — Совсем дрянь наше дело. Весной будто бы нас все-таки кокнут. Как только экспедиция придет.
— Точно знаешь?
— В точности не скажу, а догадка есть. Холуй поповский намекал. А может, пугает просто? Ухмыляется, сволочь! Господин поручик, говорит, собственноручно вас пришьет!
— И пришьет, — согласился коротко Петр.
— Что ж делать-то, Петь? — постучал по оттяжке Никита. — По-моему, надо еще раз пробовать драпануть. Испортим передатчик, захватим магнето от двигателя — и драла!
— Чушь! Зима и ночь на полгода, вот они! Не уйдешь. И не надо уходить. И здесь дело есть. Важное!